Когда начался конец света, стало ясно, что бог больше не может оставаться тайным, но Елизар понятия не имел, каким образом он должен был заявить о себе. Вокруг сразу появилось огромное количество мессий, причем все они казались ему значительно умнее и интереснее, чем он сам, так что едва ли Елизар мог составить кому-нибудь из них конкуренцию. В результате он впал в какой-то ступор, и хотя Елизар иногда утешал себя мыслью, что все рано или поздно образуется само собой, ему все чаще приходило в голову, что причиной этого бесконечного апокалипсиса является исключительно его, Елизара, бездарность и нерешительность. Мироздание явно допустило промашку с выбором бога для самого ответственного периода в истории человечества и теперь, похоже, само не могло найти выхода из этого тупика.
На следующее утро после несостоявшегося погрома Елизар, как обычно, отправился в городскую администрацию, где он числился младшим специалистом административно-хозяйственного отдела и занимался по большей части перетаскиванием из одного кабинета в другой кресел со сломанным подъемным механизмом и древних тумбочек с перекошенными ящиками и сложными инвентарными номерами, выведенными черным маркером на задней стенке. Вообще этим летом он собирался ехать в Москву, где должен был поступить в Университет экономики, статистики и информатики, но на семейном совете было решено, что теперь в этом уже нет никакого смысла. На самом деле Елизар в принципе не видел смысла в высшем образовании, поскольку так и не смог придумать, в каком вузе можно получить хоть сколько-нибудь полезные ему знания, да и вообще не представлял, какие знания могут быть ему полезны, однако понимал, что это вряд ли удастся объяснить родителям. Поначалу он, конечно, склонялся к идее пойти на философский факультет, но быстро осознал, что ясности в голове у него от этого не прибавится, и сделал выбор в пользу статистики: неуловимо зыбкий в своей кажущейся строгости, ее космос был успокаивающе безэмоциональным. Впрочем, переноска мебели и ее инвентаризация тоже пришлись Елизару по вкусу: было в этом непрерывном коловращении и навязчивом счете что-то вполне божественное.
В сквере перед зданием администрации было непривычно много народу: город словно не мог успокоиться после вчерашних событий и сейчас тихо бурлил, как будто решая, выплеснуть ему куда-нибудь не растраченную накануне энергию или снова впасть в забытье, в котором каждый смотрел бы сны о своем боге. С одной из скамеек неожиданно резво поднялся человек с бурым лицом и выгоревшей, желтой у рта, бородой, преградив Елизару дорогу.
— Братишка, помоги на опохмел, — потребовал он. — А то как конец света трезвым встречать? А я за тебя словечко замолвлю — мы к богу-то в первых рядах пойдем.
— Это спорный вопрос, — пробормотал Елизар, доставая кошелек.
— Чего ж тут спорить? Так спокон веку заведено: сначала нас, куда положено, определят, а потом вас, если место останется.
— А куда вам торопиться? — спросил Елизар, протягивая ему деньги. — У вас здесь и райские кущи вечером, и огненная геенна по утрам. Я бы на месте бога вас тут и оставил — сами себя осудите, сами и вознаградите.
Бородатый сунул деньги в карман, но освобождать дорогу не торопился. К нему незаметно присоединились еще двое приятелей, выглядевших более респектабельно, пускай и ненамного, как если бы дом у них еще оставался, но продавать оттуда было уже нечего.
— Вот и сел бы, — посоветовал один из них, высокий и распухший. В его щетине еще угадывались пышные усы.
— Куда? — не понял Елизар.