Улицы Неба были пусты. Боги до времени сидели по домам и ожидали. Все порталы Неба охранялись.
Вор и тот, кого почитатели называли Махасаматманом — считая его богом, были освобождены. В воздухе внезапно похолодало, и это было предзнаменованием.
Высоко-высоко над Небесным Городом, на платформе, венчающей Шпиль высотой в милю, стоял Бог Иллюзии, Мара, Мастер Снов. На нем был его многоцветный плащ. Мара поднял руки, и энергия других богов вливалась через них, добавляясь к его энергии.
В его мозгу формировался сон. Затем Мара швырнул его, как высокая волна бросает воду на берег.
Во все века, начиная от сотворения Богом Вишну Города и диких мест, они существовали рядом, но реально не соприкасались, смежные, однако отдаленные друг от друга великим расстоянием мысли, а не просто природным расстоянием. Вишну, Хранитель, сделал это не без причины. Сейчас он не полностью одобрял поднятие этого барьера, даже на ограниченное время. Он не хотел видеть что бы то ни было из диких мест в Городе, который, по его замыслу, увеличивал совершенное торжество форм над хаосом.
Тем не менее властью мастера Снов призрачным кошкам дано было право временно появляться на всем Небе.
Они неустанно бродили по темным вневременным тропам джунглей, которые были частью иллюзии. Там, в месте, что существовало лишь наполовину, их глазам представали новые видения, а с ними неутомимость и призывы к охоте.
Среди мореплавателей, разносящих слухи и легенды по всему миру и вроде бы знающих все, шли разговоры, что призрачные кошки, охотившиеся в этот день, вовсе не были настоящими кошками. В разных местах мира, где боги проходили позднее, рассказывалось, что кое-кто из Небесного Отряда переселился в этот день в тела белых тигров Канибурхи, чтобы участвовать в охоте по улицам Неба за вором-неудачником и за тем, кого называли Буддой.
Говорят, что, когда он бродил по улицам Города, древняя джек-птица трижды облетела вокруг него, села на плечо и спросила:
— Не ты ли Матрейя, Бог Света, которого мир ждет много лет и о чьем приходе я когда-то пророчествовал в своей поэме?
— Нет, меня зовут Сэм, — ответил он, — и я готов уйти из мира, а не возвращаться в него. Кто ты?
— Я птица, которая когда-то была поэтом. Каждое утро я взлетаю, когда крик Гаруды открывает новый день. Я летал по дорогам Неба, выискивал Господина Рудру, чтобы нагадить на него, когда почувствовал власть дикого, идущего по стране. Я летал далеко и видел: многое, Бог Света.
— Что же видела ты, птица, которая была поэтом?
— Я видела незажженный погребальный костер на краю мира, и туманы дрожали над ним. Я видела богов, опаздывающих, торопящихся через снега, пробивающихся над куполом. Я видела молящихся на ранга и непатхиа, создающих маску Крови для свадьбы Смерти и Разрушения. Я видела Бога Вайю, поднявшего ветры, что кружились по Небу. Я видела многоцветного Мару, стоящего на Шпиле высокой башни, и чувствовала, что грядет власть дикого — потому что видела призрачных кошек, потревоженных в лесу и спешащих сюда. Я видела слезы мужчины. Я слышала смех богини. Я видела Сверкающее Копье, поднятое против утра, и слышала молитву, перешедшую в клятву. И, наконец, я видела Бога Света, о котором я, будучи поэтом, писал давным давно:
Птица взъерошила перья и замолкла.
— Я рад, птица, что у тебя был случай увидеть так много вещей, — сказал Сэм, — и что от придуманной тобой метафоры ты получила некоторое удовлетворение. К сожалению, поэтическая истина сильно отличается от того, что окружает нас в жизни.
— Славься, Бог Света! — сказала птица и взлетела в воздух.