Как сделать ситуацию еще менее болезненной, я не знал. Я спросил об этом у родителей Жанны, и ее мать, всегда с терпением относившаяся ко мне, ответила, что я в состоянии исправить ситуацию, если поменяюсь с Жанной.
— Ее болезнь — это не моя вина, — ответил я. — Что я могу сделать?
— Ты мог бы остаться для нее мужем! — воскликнул отец Жанны. — И поступил бы как мужчина. Сейчас она нуждается в тебе сильнее, чем раньше.
— Сейчас она нуждается в медицинском уходе, — сказал я. — Мне очень жаль. Но этого я дать ей не могу. Если я буду ухаживать за ней, кто будет содержать меня и ее?
— Поэтому выходом ты видишь просто развестись с нашей дочерью, и все? Разделить имущество и жить так, словно ее никогда не было? Выбросить на помойку отработанный материал? Так, да? Это, по-твоему, справедливо?
Вот так в глазах матери Жанны выглядит мой поступок. Ну а чего я хотел? Глупо ожидать другого. Я и сам понимал, что это выглядит именно так. Но какой у меня был выбор? Я никогда не забуду ни Жанну, ни нашего неродившегося ребенка, просто не смогу. Они так прочно отпечатались в моей душе, что ни смыть, ни вытравить я не сумею, как бы сильно ни желал. Мое сердце разрывалось от жалости и безысходности, но выхода иного я не вижу.
А что было бы справедливее? Сидеть возле кровати Жанны, зная, что она никогда не будет прежней, никогда не сможет даже самостоятельно за собой ухаживать? Никогда не сможет ходить, есть, пить? Жить за счет родителей Жанны и своих, тянуть всех в долговую яму и в беспросветную темноту? Это лучше, справедливее и правильнее?
Я не стал ничего отвечать на слова мамы Жанны, понимая, что сейчас она не в том состоянии, чтобы думать здраво. Да и вряд ли когда-нибудь будет. Для родителей Жанны я навсегда враг, предатель и ничтожество.
Я всего лишь добавил:
— Я подписал договор с больницей, буду платить ежемесячно двадцать одну тысячу рублей на содержание Жанны и буду ее навещать. Это все, что я в силах сделать.
Мама Жанны кивнула и уткнулась мужу в плечо. Тот посмотрел на меня зло и велел убираться. Я уже развернулся, чтобы уйти, но услышал слова бывшей тещи:
— А ведь ты любил ее. Сильно любил. Неужели вот так просто ты сдашься, уйдешь? Неужели от твоих чувств не осталось ничего?
— И что ты ответил? — спросила Кристина.
— Что я мог им ответить? Ничего. Разве мог я сказать, что я смертельно устал от всего этого? Разве мог сказать, что слишком слаб видеть Жанну в таком состоянии?
— Я тебя ни в чем не виню, — ответила Кристина. — Я просто спросила, что ты им ответил. Я поняла: ничего.
— А что бы ответила ты?
Кристина вздохнула и сказала:
— Наверное, то же самое, что и ты. То есть ничего.
— Ничего, потому что поступила бы так же? Или не поступила?
— Витя, не терзай меня, пожалуйста. Я не могу тебе ответить, потому что я не знаю, как бы повела себя в такой ситуации. И сейчас не могу даже представить. Возможно, позже, когда все будет решено, я смогу что-нибудь тебе ответить. Но пока нет.
— Что значит, когда все будет решено? Что бы там ни придумали присяжные, мы это обжалуем. И Европейский суд обещал рассмотреть дело быстро, и апелляция будет. Мы только начали, Кристина! Только начали.
— Хорошо, Витя. Я тебе верю. Все в руках Господа.
У меня разрывался телефон, но до окончания свидания с Кристиной оставалось еще десять минут. Я не хотел прерывать их для ответа на телефонный звонок. Мне хотелось сказать ей много чего, но я понимал: ей сейчас не до меня. Единственное, чем я могу быть сейчас полезен, — подбадривать ее и пытаться скоротать время ожидания. Судья сказал, что присяжные практически пришли к общему мнению и дело идет на минуты.
Мечинский дежурил у зала судебного заседания в ожидании, когда присяжные сообщат о готовности вердикта. Мы с Кристиной находились в комнате для свиданий, в присутствии конвоя.