И в этот миг все перед глазами начало воспроизводиться. Как умирал отец, как он закапывал Санька, возможно еще живого, но это не точно, как решил спрятать трупы, хотя надо было сообщить о них. Все заколесило, заплясало перед глазами, да так ярко, что Андрей однозначно понял: он умирает.
Так воспоминания накатывают только один раз: в самый последний, перед последним вздохом.
Когда невероятно реалистичный калейдоскоп его грехов закончил вращаться, а вокруг воцарилась тишина, лишь изредка прерываемая странным бульканьем, не похожим ни на что, что он до этого в жизни слышал, по ту сторону исповедальни просвистел тяжелый вздох.
В боку исчезло все холодное, и боль тоже ушла. Андрей попытался поднять руку и потрогать то место, где было больно, но рука была такой тяжелой и уставшей, что он оставил ее в покое и привалился лицом к перегородке в мелкую-мелкую клеточку.
— Если ты знаешь хоть какую-то молитву, сынок, то сейчас самое время, — сказал священник, и это было последним, что Андрей услышал в своей жизни.
Витя
Рождественский окреп и совсем офигел. Он сказал, что его больше не интересует ничего, что связано с Кристиной Слайэрс, и я не смог уехать из Москвы прямо в четверг утром, когда вышел от Жанны. Видимо, запас благодарности иссяк со снятием последнего шва, а работающее сердце уже не намекало Сергею Юрьевичу, что оно не так давно останавливалось и только силами Кристины он еще, может быть, сделает себе парочку подтяжек.
Сергей Юрьевич загрузил меня работой по самые уши, да так, что в четверг мне пришлось остаться на ночь в офисе, потому что закончил я только в четвертом часу утра.
Но в пятницу я ему сказал, что у меня планы, и уехал ровно в семь вечера.
Судья чуть ли не ежедневно интересуется состоянием Кристины, и я думаю, что предел лояльности скоро будет достигнут: наверняка всем составом припрутся к ней в палату и зачитают приговор, чем вобьют последний гвоздь в крышку ее гроба.
Но это явно не случится в выходные. Самый худший вариант — в понедельник. Мечинский сказал, что будет дежурить у палаты Кристины и не впустит никого, даже приставов. Врачи тоже на выходных, заключение о состоянии Кристины дать некому.
До понедельника я должен разыскать священника. Почему именно его? Потому что власть в любом государстве есть светская, а есть церковная. И если общество не доверяет власти светской, то обязательно слушается церковную. Священник по-любому знает, кто был в общине инициатором раскола. Он должен все знать! Как я не догадался раньше его опросить и почему этого не сделали правоохранители? Я проверил: в материалах дела не было ни единого упоминания о преподобном Франциске, его даже не опросили ни разу.
Вот как так?
Это еще одна апелляционная стрела, которую я выложу на стол судье прежде, чем он отправится выносить приговор. Надеюсь, к этому моменту я буду знать, кто во всем виноват, притащу в зал священника и заставлю его говорить, даже если убийца исповедался через него самому Богу!
Кристина сказала мне, где его найти. Он служит в церкви Святого Иоанна, что расположилась недалеко от станции метро «Крылатская», мобильного телефона у него нет, но живет он там же, неподалеку от церкви. И служащие церкви мне подскажут, как его найти.
К своему стыду, я понятия не имел, как работает церковь. До которого часу? И можно ли мне, некрещеному, входить в церковь? Не оскорблю ли я кого-то своим невежеством? Вопросов этики всплыло много, но я решил разобраться на месте.
Пока я ехал, в голову пришли еще мысли.
Ведь это же очевидно: если убийца покаялся священнику после убийства, то священник не вправе ничего раскрывать, его охраняет тайна исповеди. А если до? Может ли он, как могут, например, адвокаты, сообщить в правоохранительные органы с целью предотвратить преступление?
Я встрял в огромную пробку и тут же достал планшет. Несколько статей на тему нарушения тайны исповеди нашлись, но все они относились к православной церкви. Так, согласно Основам социальной политики РПЦ, «должен призвать исповедуемого к истинному покаянию, то есть к отречению от злого намерения. Если этот призыв не возымеет действия, пастырь может, заботясь о сохранности тайны имени исповедовавшегося и других обстоятельств, способных открыть его личность, — предупредить тех, чьей жизни угрожает опасность». То есть раскрывать личность не обязан, но предупредить может. Иными словами, полный иммунитет от уголовного преследования обеспечен. Но насколько это справедливо к католическим канонам?