Я вышел из подъезда и сел на лавочку.
Что сказала мне сестра Татьяна? Из-за чего ее убили? И как убийца мог узнать, что она мне сказала?
Судя по всему, между сестрой Татьяной и преподобным была интимная связь. И застрелили их в постели, в объятиях друг друга. Злая ирония или наказание? И связано ли как-то это двойное убийство с трупами в «слоеных» могилах? Если да, то сколько же на счету убийцы уже смертей помимо тех несчастных из леса?
И не стану ли я следующим?
Монахини вышли так же, единой группой. Но самая молодая из них, с выражением страшной муки на лице стремительно отошла от своих сестер, ее вырвало прямо на газон, в умирающую траву в крупинках снега. Я достал платок из кармана брюк и подошел к девушке.
— Возьмите.
— Спасибо.
Она вытерлась и часто задышала, выпуская облачка пара. Ее сестры как будто не замечали, что кому-то плохо и требуется помощь. Они, взявшись под руки, двинулись в сторону храма, яростно перешептываясь.
— Меня зовут Виктор Черемушкин, — сказал я.
— Я сестра Мария, — ответила монахиня. — Это все ужасно.
— Вы хорошо знали преподобного и сестру Татьяну?
— Сестра Татьяна взяла меня из приюта, поэтому да, с ней мы знакомы очень близко. А преподобного Франциска я видела несколько раз, мы практически не общались.
— Вы знали, что они вместе?
— Они не вместе, — ответила сестра Мария. — Это какой-то ужас, и я не понимаю, что происходит.
— Но их убили в постели. Обоих, обнаженных.
Сестра Мария кивнула, потом еще раз и заплакала. Мне стало ее жаль, но я не знал, можно ли обычному парню обнимать монахиню. Не возникнет ли у нее из-за этого проблем? Но она плакала так горько, что я плюнул на условности и обнял девушку. Она тут же прижалась ко мне и заплакала еще горше.
— Вам нужно выпить горячего чаю, — сказал я. — Или кофе. Что вы любите? Можно я вас угощу?
— Нет, что вы, это неудобно.
— Ну почему неудобно? Я видел, как в американских фильмах и сериалах священники и монахини приходят к прихожанам домой, просто в гости, общаются и пьют чай. Или кофе. В чем проблема?
— Уговорили, пойдемте. Здесь неподалеку есть кафе.
Мы зашли за дом, где начиналось шоссе. Вдоль стояли магазины, кафе, рестораны и бары. Жизнь текла своим чередом, люди ехали по своим субботним делам, закипали в пробках, «дворники» на лобовых стеклах размазывали хлопья снега, двигатели перерабатывали бензин, ступени метрополитена переносили с поверхности под землю толпы торопящихся людей, и никому не было дела до двух остывающих трупов — монахини и священника — неподалеку. Собственно, как и в любой другой миг нашей жизни — ведь никто не знает, что творится за стенами домов, мимо которого мы каждый день ходим. Может быть, в этот самый момент там кого-то убивают, насилуют или причиняют страшную боль. И мы можем помочь или даже спасти человека, если всего лишь прислушаемся, обязательно услышим или крик боли, или призыв о помощи… Но кто это делает? Никто. Никого не трогает чужая боль. Остановиться, прислушаться и позвать на помощь полицию означает перевернуть свою жизнь в этот момент, нарушить ее распорядок и утратить мгновения, которые можно провести дома, с семьей или в одиночестве — уж как был выбран путь. Причем нарушить самостоятельно, что практически недопустимо — ведь жизни этой так мало, и меняют ее внешние факторы постоянно, и никто не хочет тратить драгоценные минуты уединения и спокойствия на чужое горе. Для этого даже девиз-оправдание придумали: «Всем не поможешь, всех не спасешь». Им очень удобно прикрыть любые акты гражданской невнимательности, будь то одиноко гуляющий ребенок на улице, спящий человек под лавкой или крик соседки.
Сестра Мария скромно заказала какао и долго грела озябшие руки о чашку, вдыхая аромат напитка. Я тоже чувствовал слизкую муть в желудке, и мне захотелось сахарной бомбы, поэтому я заказал огромную чашку капучино со взбитыми сливками и карамельным сиропом.
— Это слишком много для меня, — сказала сестра Татьяна.
— Необязательно допивать, — успокоил я ее. — Пейте сколько хотите.
— А? Нет, я не про какао. Этого добра я могу выпить сколько угодно. Я про церковь. Завтра День памяти Пресвятой Девы Марии Розарии, а у нас вместо венка в храме — кровь. Это ужасно, это страшно. Я так больше не могу.