Отец наблюдал за переменами, происходящими в лице сына. Ещё чуть-чуть, он протрезвеет и готов будет услышать непростой рассказ главы семейства. Откровения, до которых он дорос в эту ночь боевого крещения, когда пришлось узреть то, что не видит большинство людей, мирно спящих в своих домах.
- Ты думал, что гаишник машет палкой на дороге, останавливает нарушителей и штрафует или, как делают многие наши коллеги, журит, прощает и за вознаграждение отпускает с миром? – Глаза свёрла впились в Никиту, буравя его насквозь, проникая в святая святых — душу, пытаясь понять, готов ли мальчишка услышать своего отца.
- Ну… нет. — Это был совершенно трезвый ответ. – Я всегда знал, что ты не берёшь взяток и очень строг со всеми, кто нарушает правила. Может, я ошибался?
- Нет. В моей жизни, как и в твоей, была первая авария. Очень страшная. С детьми… Из-за неё я не стал таким, как большинство коллег. На моих руках умерли мать и малыш. Пьяный водитель — виновник трагедии — отделался несколькими царапинами. В машине, с которой столкнулся его грузовик, не выжил никто. Пять изувеченных тел. Двое к нашему приезду ещё дышали. В свете луны я видел их лица, ловил их последние вздохи, а потом выл на этот бесчувственный диск, ощущая единство со всеми волками мира, поднимающими морды к Селене и поющими свою траурную песнь.
- Ты говоришь, как поэт.
- В ту ночь я стал поэтом. Иногда я пишу для себя. Стихи помогли мне не сойти с ума. Не только они… Ты помнишь, что дед твой ушёл рано. Не к кому мне было обращаться за советом. В стельку пьяный я плелся домой, глотая слёзы, стекающие по лицу.
Пойло не помогло. Лишь разбередило душу. Была ночь. В темноте я увидел неяркий свет. Он манил меня, и я пошёл к нему. В маленькой церквушке, которую я никогда раньше не замечал, шла служба при свечах. Певчие пели тихо, приглушённо с каким-то упоительным трепетом. Слушая их, я вдруг ощутил внутри себя некую благодать. Моя походка стала ровнее. Не знаю, почему, но я скинул обувь при входе и вошёл в церковь босым. Никогда в жизни я не задумывался о Боге, однако же, в тот миг, я чувствовал, как Он зовёт меня. Как будто бы мой отец воскрес и хочет помочь, дать важный совет.
Служба шла. Людей внутри было немного. Никто не удивился, что на пороге появился пьяный мент в слезах. Пред Богом все равны. Из моих глаз лились потоки. Я не смог их сдержать и пал на колени, будто бы под тяжестью истекающей жидкости. Вместе со слезами уходила и боль.
Никита слушал отца, и глаза его становились всё шире, а рот чуточку приоткрывался. Папа не был набожным и о стихах никогда раньше не заикался. Разговоры о Боге в доме не велись. Сейчас перед сыном представала совершено незнакомая сторона его родителя.
К добру ли это?
Между тем, глава семейства продолжал:
- После службы ко мне подошёл батюшка. Тощенький старичок в достаточно ветхой, но опрятной рясе. «Что с тобой стряслось, человек, - спросил он меня негромко, однако голос его отдавался где-то внутри моего разума, как набат. – Смогу ли я тебе помочь?».
Я тут же рассказал о случившемся. Он внимательно слушал, потом отвёл меня к лавке, усадил. Взял в свои морщинистые ладони мои руки. «Ты плачешь, сострадаешь, а это значит, что твоё сердце живо. Оно ещё не превратилось в камень, как у многих людей в наши дни. Твои ноги привели тебя сюда, потому что только здесь ты получишь ответы и обретёшь душевный покой».
Поначалу в мыслях Никиты рождался протест.
О чём это толкует его отец? Когда это он превратился в верующего?
- Мы долго говорили. Он спрашивал меня о моей жизни — я отвечал. Он ничего не комментировал. Просто слушал. Моя жизнь раскрывалась передо мной, как на ладони. Я видел свои ошибки и правильные поступки. Я смог сам разложить всё по полочкам и понять, где был неправ. На душе становилось легко. Когда разговор подошёл к логическому завершению, батюшка улыбнулся и отпустил мои руки. «Впереди у тебя много страшных аварий, - сказал он. – Наказывай виновных, спасай всех, кого можешь спасти, и провожай тех, кто отправился в долгий путь в мир иной. Приходи сюда и ставь свечи за упокой каждого ушедшего и за здравие тех, кто выжил, виновных и невиновных, а также за здравие своей семьи. Твои слёзы праведные только Отец наш может высушить. Тебе даны сила и воля делать то, что большинству не по плечу». Он встал, поклонился и ушёл. С тех пор после каждой аварии я приходил в ту церквушку и ставил свечи. Батюшку того я больше никогда не видел. Спрашивал о нём, но, как оказалось, в церкви не служил никто, подходящий к моим описаниям.