Все не так плохо, как кажется, медленно осознавал он. Лазарет разместили на одном из широких участков Расселины, но места все равно было мало. Люди теснились на пятачке, словно сельди в бочке, и волна пробегала по их рядам каждый раз, когда гонец или отбившийся от своей части солдат прокладывал себе путь сквозь толпу. Пляшущее пламя факелов лишь усиливало ощущение беспорядка. Матиан ощутил головокружение и крепче ухватился за шест.
– Милорд, вы должны сесть! – запротестовал лекарь. – У вас, по-видимому, сотрясение мозга, это может…
– Замолчи! – прохрипел Матиан. Он прикрыл глаза. Голова гудела так, словно дюжина гномов орудовала в ней кирками, пробиваясь наружу. Оттого что он оборвал лекаря, боль стала еще острее, но тот хотя бы заткнулся. Это уже кое-что, решил господин губернатор, снова открывая глаза.
– Эй, подойди сюда, – позвал он одного из часовых, стоявших за стеной палатки. Он не узнал воина, но тот обернулся на его зов.
– Да, милорд?
– Пришли ко мне сэра Халадана и как можно скорее.
– Я… – Часовой заколебался, поглядывая на товарищей, потом слегка кашлянул. – Я не могу, милорд. Сэр Халадан… не вернулся из боя.
Матиан еще сильнее вцепился в шею, глядя на часового, глаза его засверкали. Халадан? Мертв? Этого не может быть. Боги не допустили бы этого! Но, вслушиваясь в стоны раненых, непрерывно доносившиеся из лазарета, он ощутил, что не может уповать на богов. Какая-то глубоко спрятанная часть его существа чувствовала, что нападение на крепость было пустяком, игрой по сравнению с ужасами настоящего сражения. Но в данный момент это понимание ничего не значило. Он впервые участвовал в битве, ее трудности и необузданность обратили его мечты о славе и мести за отца в жестокую насмешку. Он никогда раньше не мог даже вообразить себе такого кошмара, а теперь он еще и потерял Халадана.
«Но, может быть, он не умер. Вдруг он еще жив… где-то там, только неизвестно, лучше ли это? »
Он вздрогнул, представив своего кузена распростертым на камнях Расселины, с рыданием сжимающего стрелу, засевшую в животе, или раненного мечом, с внутренностями, вывалившимися на землю. Или, еще хуже, вопящим под пытками градани, вымещающих злость за свои потери на раненых.
Воображение мучило Матиана, он понял, что должен что-то сделать. Малодушный голос в глубине его сознания нашептывал, что лучше послушаться лекаря, сесть или даже лечь и принять его помощь, воспользоваться своим нездоровьем, чтобы избежать ответственности. Он искушал, этот голос, но Матиан ослушался его. Он губернатор Гланхарроу, все эти люди пришли сюда по его приказу. Неважно, правильным ли было его решение, но оно принадлежало ему, и если он собирается и в будущем командовать людьми, то не может показывать свою слабость.
– Ладно, – ответил он часовому, который все еще смотрел на него. – А что с сэром Фестианом?
– Он сейчас у хирургов, милорд. – Матиан вскинул на него глаза, но часовой успокаивающе покачал головой. – Всего лишь сломанная рука. Он поправится.
– Прекрасно. – Матиан потер лоб, челюсть свело от боли. – Попроси его прийти ко мне, как только сможет. И передай то же самое остальным капитанам. Я переговорю с ними сразу же, как посовещаюсь с сэром Фестианом.
– Да, милорд! – Часовой отсалютовал и растворился в толпе. Матиан позволил лекарю снова усадить себя на стул.
– Боюсь, это все, что мы можем для них сделать, – произнесла Керита.
Трое избранников сидели над кружками горячего чая. Базел заморгал, борясь с расслабленностью, которая всегда наступала после врачевания, и кивнул. Вейжон ничего не сказал. Он первый раз в жизни коснулся целительной силы Томанака, дарованной избранникам, и последствия сказались на нем тяжелее, чем на его более опытных товарищах. Он прекрасно справился, подумал Базел, кладя руку Вейжону на плечо. Тот поднял голову, синие глаза были полны изумления и радости от дарованной ему способности нести жизнь, а не смерть. Базел сжал его плечо. Потом он посмотрел на Кериту.
– Да, к сожалению, ты права, – ответил он. Это огорчало Базела, но если они потратят еще немного сил на лечение, то окажутся совершенно бесполезны, вздумай сотойцы предпринять еще одну атаку. В глубине души он испытывал чувство вины за то, что сначала занялся своими ранеными, а не ранеными противника. Он знал, что большинство градани могут поправиться сами, без всякой помощи, тогда как многие сотоиские воины, не получившие лечения, скорее всего умрут. Но у него не было выбора. Каждый воин на счету, и они должны быть способны двигаться и принимать участие в битве, а не лежать на одеялах. В конце концов, не они ведь затеяли эту бойню.