Мне приходится напоминать себе, что я не могу свернуть ей чертову шею.
И что она специально меня провоцирует. Ее фальшивая сладкая улыбка и медовый тон выдают ее.
Она просто ищет реакцию, которую не получит.
Я снова направляюсь в ванную и включаю кран теплой воды. Я добавляю соли, молочко для ванны и дюжину других средств. Проверяю температуру, когда она садится в ванную, опускает голову на подушку и закрывает глаза.
— Что-нибудь еще, Ваше Высочество? — спрашиваю я насмешливым тоном.
— Немного погорячее было бы неплохо, — она шевелит пальцами ног в воде и испускает долгий вздох. — Еще молочка для ванны. Целую бутылку, думаю.
Я подумываю вылить его ей на голову, но меня отвлекает неземной вид ее розовых сосков, проглядывающих сквозь белую пену, медленно погружающихся под воду.
— И это все? — спрашиваю я, когда заканчиваю.
— Да, хорошо. Теперь можешь присоединиться ко мне.
— Я не присоединюсь к тебе.
Она открывает глаза.
— Почему?
— Я не люблю принимать ванну.
— А вчера тебе нравилось, когда ты меня мыл.
— Я сделал это только потому, что думал, что ты спишь.
— А сейчас не можешь? — боль в ее голосе тронула бы любого другого мужчину.
Она способна превратить любого, у кого есть член, в щенка у своих ног.
К счастью для нее, у меня есть способность сопротивляться ее чарам, когда это необходимо.
— Нет, — отрезаю я в упор.
Ее губы дрожат, а влага окрашивает глаза в сверкающий голубой цвет.
— Ты такой ублюдок. Я действительно тебя ненавижу.
— Хорошо. Любить меня опасно. Но ты и так это знаешь.
Я разворачиваюсь и ухожу. Когда я закрываю дверь, о нее ударяется флакон с гелем для душа.
На следующее утро я просыпаюсь бодрым и отдохнувшим.
И голодным — после двадцатичетырехчасового голодания.
Я не помню своей жизни до того, как поклялся не есть, так что в каком-то смысле мой желудок привык выживать за счет моих протеиновых батончиков или просто ждать, пока я вернусь домой. Когда я уезжаю в командировку, Сэм готовит мне еду с собой, чтобы мне не пришлось долго голодать.
Я прохожу на кухню и останавливаюсь, бегло оглядывая стол. Клубничный пирог, свежеиспеченные круассаны, булочки, джем и сгущенка. Меню определенно отличается от моей обычной гранолы или яичницы.
Нет нужды говорить, что я — существо привычки. Это одна из форм контроля. Я не ценю никаких миниатюрных изменений в своей жизни.
Поэтому женитьба на Аве ничем не отличается от приглашения катастрофы под мою крышу.
— Что это значит? — спрашиваю я Сэм, которая занята тем, что вытирает посуду.
— Я подумала, что вам не помешают перемены.
— Ты меня не знаешь? Я не люблю перемены.
— Очень по-британски с вашей стороны, — она делает паузу. — Почему бы вам не попробовать? Вам может понравиться.
— Ты серьезно? Ты прекрасно знаешь о моем пренебрежении к сладкому.
— Очень противоречиво, учитывая, что вы женились на самой милой девушке.
Я делаю паузу. Сэм продолжает вытирать посуду, как будто она только что не бросила в меня бомбу.
— Ты только что назвала Аву милой?
— Так и есть. Не моя вина, что вы слишком слепы, чтобы это увидеть.
— Кто ты такая и что ты сделала с безэмоциональной Сэм, которую я знал всю свою жизнь?
— Я не безэмоциональная. Я избирательна. Как и вы. А теперь садитесь и ешьте. И прежде, чем вы спросите, я больше ничего не приготовила и не буду готовить.
Я сужаю глаза, но, поскольку я голоден, сажусь и беру булочку со сливками и клубничным джемом.
Вкус у нее другой, и мне кажется, что она немного подгорела, но я прогоняю эту мысль прочь. Сэм никогда бы ничего не подожгла.
— Она принимала лекарства вчера вечером? — спрашиваю я, съев две булочки и круассан за рекордно короткое время.
— Во второй раз, да. Есть ли причина, по которой вы не проверили ее сами?
— Она была зла на меня.
— Видимо, это закономерность.
— Видимо.
На самом деле мне нужно было оставить между нами некоторую дистанцию. Ава всегда вращалась вокруг моей орбиты, даже когда думала, что избавилась от меня. Я — зависимость, которая течет в ее крови, нравится ей это или нет, поэтому я не могу подкидывать ей никаких гребаных идей.
Она — моя ответственность, моя жена и моя собственность. Я был серьезен, когда говорил, что могу дать ей все, кроме любви.
И если она будет продолжать требовать этого, то пострадает только она.
А ее разуму нельзя страдать.
— Как вам еда? — спрашивает Сэм, пока я проглатываю порцию торта.