У нее был инстинкт защищать. Внутренний порыв. Это было то, что я мог уважать и понимать, даже если мы стояли по разные стороны непреодолимой пропасти. Она никогда не простит меня за то, что я сделал с Мэджик-Сайд, и никогда не поймет. И за то, что я чуть не убил ее — я сомневался, что кто-нибудь из нас простит меня за это.
Мрачные воспоминания терзали меня, пока я взбирался на холм, но в тот момент, когда она появилась в поле зрения, все мысли исчезли из моей головы. Там осталась только она.
Она была воплощением красоты, прислонившись к стене большого зала, залитая мерцающим светом факелов. Ее волосы рассыпались по плечам свободными локонами, и это платье. Черт. Мое горло сжалось. Мягкая голубая ткань облегала ее тело, подчеркивая каждый соблазнительный изгиб и впадинку.
— Великолепна, — слово вырвалось из моего горла, как прошептанная молитва.
— Что? — Ее опущенные глаза метнулись ко мне, и мое сердце пропустило удар.
Выйдя в круг света факелов, я откашлялся.
— Тебе идет это платье.
— Я не уверена, как мне следует к этому относиться.
Я занял место у стены рядом с ней.
— Что ты прекрасно выглядишь?
Легкий румянец выступил на ее щеках.
— Я уверена, что выгляжу измученной.
— Не измученной. Сияющей.
Она отвела взгляд.
Я вонзил коготь в ладонь, используя острую боль, чтобы обрести контроль над своими чувствами. Женщина была ловушкой, и я играл в опасную игру.
Она поставит тебя на колени и свяжет узами, которые невозможно разорвать.
И все же с каждым вдохом я впитывал ее, как кубок отличной медовухи, и от этого у меня кружилась голова, как будто я приложился к бутылке. Что в ней такого было? Ее аромат, ее красота, ее бесстрашная сила — все, казалось, было создано для того, чтобы привлечь мое внимание.
Не желая встречаться со мной взглядом, она опустила голову к горящим кострам вдалеке.
— Поминки закончились?
— Я хотел дать им время погоревать без того, чтобы я заглядывал им через плечо. Они достаточно скоро вернуться.
— Как ты думаешь, они обидятся, что я не присутствовала?
Я повернулся к ней, не в силах отвести взгляд.
— Нет. Их церемонии не для нас, а для них и мертвых.
Саманта нервно заломила руки.
— Я и так сегодня видела слишком много мертвецов.
— Я тоже. Их всегда было слишком много.
Старый гнев поднялся во мне, но я обуздал его. Сегодняшний вечер был посвящен празднованию жизней, а не мести.
Она внимательно изучала меня, в ее глазах читались тревога и сомнение.
— Как долго продолжается эта война?
— Столетия.
Темные воспоминания нахлынули на меня, и тени последовали за ними, ползая по земле и бросая вызов свету факелов.
— Сначала это была не война. Когда-то они держались особняком, занимая незащищенные участки за моей границей. Но после того, как они осушили их досуха, они начали распространяться, и теперь… теперь, похоже, ни одна часть моих земель не является безопасной.
Последовало долгое молчание, прежде чем она снова подняла глаза, в ее взгляде была мягкость.
— Мне жаль. Насчет фейри. Что твой народ страдает.
Печаль в ее словах застала меня врасплох, и у меня перехватило дыхание. Это простое заявление было намного большим, чем я смел надеяться.
Оттолкнувшись от стены, я подошел к границе света факелов и уставился на деревню, которую мне не удалось защитить. Десятки золотых огней горели в окнах, создавая приятный контраст с кострами за ними.
— В мои намерения не входило приводить тебя в это место или делать что-либо из этого. Но я рад, что ты была здесь. Сегодня ты спасла жизни. И теперь ты знаешь правду: фейри лживы и безжалостны.
— Ты тоже, — прошептала она.
Ее слова вонзились мне в спину, как лезвие. Она говорила это уже дюжину раз, но сейчас эти слова из её уст звучали, как горькое вино.
Я повернулся к ней лицом, увлекая за собой свои тени.
— Да. Я монстр. Но это то, кем им нужно, чтобы я был — монстром, способным защитить их семьи. Тем, кто будет жечь, грабить и сделает все, чтобы сохранить их в безопасности.
— И это включает в себя вечное удержание меня на поводке?
В ее словах не было злобы — они были правдой.
Я опустил голову.
— Ты знаешь, я не могу тебя отпустить. Пока нет.
— Сегодня я спасла трех лисят. Если ты заботишься об этих людях так сильно, как утверждаешь, то это должно стоить моей свободы. Или, по крайней мере, твоего доверия.