— Хорошо, — я провожу пальцами по его татуировкам и останавливаюсь, когда дохожу до пустого места возле левой грудной мышцы. — Есть ли причина, по которой ты оставил это место пустым?
— О, это. Оно прямо над сердцем, поэтому я хочу подождать, пока не придумаю что-то особенное.
— Значит ли это, что ты планируешь полностью покрыться татуировками?
— Да, блять. У меня много пустого места на спине и бедрах. Может, ты нарисуешь мне что-нибудь?
— Ты хочешь этого?
— Почему бы и нет? Ты ведь художник, верно?
— Я пишу пейзажи.
— Уверен, ты сможешь придумать что-нибудь такое же уникальное, как я.
— Твое высокомерие просто поражает.
— Не делай вид, что тебе оно не нравится, — он поглаживает мою шею сзади. — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы набить татуировку?
— Нет. Не люблю такое. Я предпочитаю, чтобы моя кожа оставалась чистой и нетронутой.
— Ты такой чопорный и правильный.
— Не все могут носить татуировки. Но тебе они идут.
— Ты только что признался, что тебе нравятся мои татуировки?
— Я не говорил, что они мне нравятся.
— К черту меня. Они тебе нравятся. Ты покраснел, малыш.
— Тебе показалось, — я отталкиваюсь, и на этот раз мне удается выбраться. — Я собираюсь приготовить завтрак.
— О, не стесняйся. Иди сюда, — он разжимает обе руки, ухмыляясь, как идиот, пока я иду в ванную.
Мне удается умыться и почистить зубы, не глядя в зеркало, но мне снова приходится спасаться от Николая, когда он пытается облапать меня на выходе.
Он просто невозможен.
Поскольку продуктов практически нет, мне удается приготовить яичницу, и я натыкаюсь на наполовину съеденную коробку макарун, выкладывая остатки на тарелку. Он умеет покупать только пирожные, как монстр-сладкоежка.
Я наливаю воду в чайник для утреннего чая, когда тяжелая рука обхватывает меня за талию, а большая грудь прижимается к спине. Николай целует мое горло в том месте, где остался засос, который он оставил прошлой ночью, а затем кладет подбородок мне на плечо.
— Может, вернемся в постель?
— Перестань быть ребенком и отпусти меня. Я не могу ничего сделать, когда ты так на меня наваливаешься.
— В этом-то и смысл.
Я поднимаю тарелку с пирожными, и он ухмыляется, мгновенно отпуская меня, чтобы схватить одно.
— Макаруны!
Его так легко читать, что это радует. Николай может быть известным жестоким и грубым Язычником, но на самом деле он поразительно простой человек, и мне это в нем нравится. Я достаточно сложный для нас обоих.
Прижимаясь к стойке рядом со мной, он одним махом съедает два макаруна. На нем только трусы, его крупные мышцы выставлены на всеобщее обозрение, а волосы плавными волнами спадают на плечи. Честно говоря, я не жалуюсь. Всегда приятно смотреть на него в таком виде и знать, что он мой. Этот чудовищный мужчина принадлежит мне.
— Цветок лотоса?
— Хм? — я щелкаю чайником и достаю два пакетика чая.
Николай никогда раньше не любил чай, но когда я предлагаю ему выпить чашечку со мной, он соглашается без особых препирательств. Медленно, но верно я его переубеждаю.
— Я собираюсь задать тебе серьезный вопрос.
— Какой?
— Ты сказал, что однажды был влюблен. В кого ты был влюблен?
— А? — я смотрю на него так, будто у него выросли две головы.
— В тот день во время игры «Я никогда не». Ты выпил, когда Килл сказал «Я никогда не был влюблен». Кто украл твое сердце? Я хочу знать.
Блять.
Он выглядит таким серьезным и раненным, что мне хочется его поцеловать.
И я целую. Мои губы прижимаются к его губам, и я смахиваю крошки отвратительно сладких макарун с его губ.
— Я солгал. Я никогда не был влюблен.
Его улыбка ослепляет, он облизывает свои губы, словно прогоняя след моих, а потом хмурится.
— Почему ты солгал?
— Ты странно на меня смотрел.
— Как странно?
— Как будто хотел сожрать меня на месте.
— Я всегда хотел сожрать тебя, малыш.
— Оу, правда? Я, должно быть, не заметил этого.
— Господи. Это опять был сарказм?
Я беру чайник и наливаю воду в две кружки.
— Будь полезен и помоги мне накрыть на стол.
— Сначала поцелуй меня еще раз.
Я сжимаю в кулак его волосы и подталкиваю к себе, а затем захватываю его рот в медленном, чувственном поцелуе, проводя языком по его губам и пробуя сладость.
Целовать его вне секса – совсем другое. Что-то новое. От этого у меня болит в груди и туманится мозг, но я всегда любил боль.
Когда я отпускаю его, он стонет.
— М-м-м. С этого момента я хочу, чтобы ты целовал меня по утрам именно так.
Я отпускаю его, толкая.
— Иди.
— Хорошо, иду, иду, — он шлепает меня по заднице, направляясь к противоположной стойке.
— Николай!
Он только ухмыляется и роется почти во всех шкафах, пока наконец не находит два чертовых ножа и вилки.
В итоге большую часть работы делаю я, потому что то, как он все перепутал, сводит меня с ума.
Когда мы садимся за стол, я потягиваю чай «Английский завтрак», и просматриваю электронную почту на своем телефоне, пока Николай поедает макаруны, как монстр.
— С кем ты переписываешься? — спрашивает он после того, как проглатывает.
— Не переписываюсь. Читаю новости.
— Зачем?
— Потому что мне нравится быть в курсе того, что происходит в мире.
— Но какой в этом смысл?
— Серьезно? Тебе все равно?
— Разве что-то изменится, если мне будет не все равно?
— Делать что-то лучше, чем ничего не делать.
— Поэтому ты участвуешь во всех этих волонтерских акциях?
— Да. Я родился с золотой ложкой во рту и стараюсь помочь тем, кому не так сильно повезло.
— Хм. А как насчет лакросса? Почему ты в него играешь?
Я кладу телефон и делаю глоток чая.
— У меня хорошо получается.
— И этого достаточно, чтобы играть?
— Наверное.
— Я играл в футбол в старших классах, но не только потому, что был хорош в нем. Мне нравился адреналин.
— Американский футбол, как я понимаю.
— Единственный существующий футбол.
— Единственный существующий футбол – это тот, где мяч пинают ногой, и который является самым популярным видом спорта в мире.
Он пожимает плечами.
— Ты имеешь в виду соккер?
— Не называй его так в моем присутствии. Отвратительно.
Он хихикает, звук эхом разносится вокруг нас с редкой легкостью, и я не могу удержаться от улыбки.
Проснувшись сегодня утром, я подумал, что моя жизнь перевернется с ног на голову, потому что я пропустил самую важную часть своей рутины, но все оказалось не так апокалиптично, как я думал.
Если уж на то пошло, мне нравится наша легкая беседа.
— А если серьезно. Тебе действительно нравится лакросс? — настаивает он.
— Я бы не играл в него, если бы не любил.
Хотя на самом деле причина в том, что это единственный вид спорта, которым Лэн не занимается. Мы вместе играли в поло, когда росли, но я отдалился от этого вида спорта и от него, как только достиг половой зрелости.