— Ты хочешь мне что-то сказать, малыш?
Я жду чего-то. Чего угодно, но он качает головой.
— Я… уберусь и приготовлю ужин.
Я ничего не говорю, выбегая из комнаты и направляясь в ванную. Я уже должен был привыкнуть к его методам, но мне они все равно не нравятся.
У меня от всего этого дерьма мурашки по коже.
Я сижу в джакузи, кажется, целую вечность, но скорее, всего полчаса. Пузырьки лопаются вокруг меня, но в них нет ничего расслабляющего, поэтому я выключаю их, чтобы подумать в тишине.
В голове роятся мысли о причине такого состояния Брэна, но сколько бы я ни думал об этом, ничего не выходит.
Вздохнув, я откидываюсь назад, беру телефон с бортика ванны и проверяю сообщения, в основном из группового чата с парнями.
Киллиан: Где ты, Нико?
Джереми: Он занят. Пусть занятым и остается.
Гарет: Нико занят? И тебя нет рядом, чтобы держать его в узде?
Джереми: Допустим, ему не нужны мои услуги в связи с его последними начинаниями.
Киллиан: Это связано с импотенцией, не так ли?
Гарет: Килл, какого хера? Он просто завалит групповой чат фотографиями члена.
Николай: Коля передает привет, ублюдки.
Я посылаю фото, чтобы поиздеваться над ними.
Дверь открывается, и я поднимаю голову, чтобы увидеть Брэна, стоящего на пороге. Он переоделся во фланелевые пижамные штаны и белую футболку, выглядя как рождественский подарок.
— Я… хотел убедиться, что ты не медитируешь под водой.
— Не медитирую, — я закрываю глаза и прислоняюсь головой к бортику.
Не знаю почему, но я злюсь. Это не первый раз, когда он прячется от меня, но я никогда не видел его в таком состоянии.
Тот факт, что он отказывается впускать меня, хотя я, черт возьми, как открытая книга, не дает мне покоя.
Я действительно ненавижу ебучие сложности.
Вокруг меня происходит движение, а я остаюсь неподвижным, упорно пытаясь хоть раз проигнорировать его.
Плеск воды заставляет меня открыть глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Брэн забирается в ванну, совершенно голый.
— Что ты делаешь?
— Ты всегда просишь меня присоединиться к тебе. В этот раз что-то не так? — спрашивает он, садясь и вытягивая ноги по обе стороны от меня.
— Делай, что хочешь, — я стараюсь казаться равнодушным, а это трудно, когда он выглядит так потрясающе красиво.
На данный момент можно с уверенностью сказать, что я изучил каждый бугорок его мышц и места расположения родинок – верхняя часть левого плеча, над правым бедром, за правым коленом, на левом колене и прямо под челюстью.
Не то чтобы я был одержим или что-то в этом роде.
Он толкает меня ногой в бедро.
— Ты на меня злишься или что?
— С чего ты взял?
— Во-первых, ты не набросился на меня, — он улыбается, но как-то принужденно. — Ты теряешь интерес?
— А ты?
— Нет.
— Хм…
Он замолкает на секунду.
— В чем дело? Это потому, что я сказал тебе перестать драться?
— Я не перестану.
— Я вижу.
— Как только твой кузен Крейтон вернется в университет, я расквашу ему лицо, но не из-за того, что случилось со мной, а потому что он посмел ударить тебя в тот день. А еще я буду драться с твоим драгоценным братцем-психопатом и избивать его до полусмерти, так что тебе лучше морально подготовиться.
Он сглотнул, его горло дергается вверх-вниз.
— Не делай этого… пожалуйста.
— Что ты готов сделать, чтобы остановить меня?
— А чего ты хочешь?
— Расскажи мне, что произошло, когда я пришел сюда, и не говори, что это был несчастный случай или ничего страшного, потому что я не куплюсь на эту чушь.
Его лицо бледнеет, и он замирает, его грудь поднимается и опускается в быстром ритме, прежде чем он начинает дышать медленнее.
— Это… действительно пустяки.
— Мы закончили. Убирайся к чертовой матери и оставь меня в покое.
Губы Брэна приоткрываются, и он смотрит на меня. Нет, я никогда не разговаривал с ним в таком тоне. Я всегда отшучиваюсь, когда он такой ворчливый и зажатый, но меня это уже просто достало.
Я не могу перестать думать о том, что сказал Джереми, и это не дает мне покоя.
— Николай… — вода плещется, когда он опускается на колени между моих ног, а затем обхватывает руками мою шею.
Я встречаюсь с его широко раскрытыми голубыми глазами, и впервые не смягчаюсь от одного только вида его лица или тепла, исходящего от его тела.
Впервые я не растекаюсь лужицей только от того, что он произносит мое имя или прикасается ко мне.
— Убирайся.
Он качает головой и крепко сжимает меня в объятиях.
— Мне жаль.
— Какого хрена ты продолжаешь извиняться, будто это стало рефлекторной реакцией? Это чертовски жалко.
Он вздрагивает и опускает руки по обе стороны от себя.
— Я… просто уйду.
— Давай. Убегай, как ты это умеешь.
— Чего ты, черт возьми, от меня ждешь? Я пытаюсь загладить свою вину, а ты набрасываешься. Я ничего не сделал, чтобы со мной разговаривали в таком тоне.
— Ничего? Ты буквально прячешь меня, как будто я твой грязный гребаный секрет. Как будто тебе стыдно быть со мной на глазах у твоих дорогих друзей и семьи, и вдобавок ты скрываешь себя от меня. И это ты называешь гребаным ничего?
— Ты сказал, что не против.
— Может быть, уже нет.
Его губы дрожат.
— Ты… снова меня бросаешь?
— Тебе бы это понравилось, не так ли?
— Нет! Мне бы это не понравилось! — его голос повышается, а рука дрожит, когда он смотрит на меня такими чертовски печальными глазами, что это тянет за сердце, которое я должен был закалять. — Не оставляй меня.
— Тогда дай мне что-нибудь. Что угодно. Я не хочу оставаться за твоими стенами. Так, блять, не бывает.
— Почему ты хочешь узнать меня? — он дергает себя за волосы, перебирая пряди пальцами, пока его лицо не становится красным. — Просто почему?
Я встаю на колени и отпихиваю его руку.
— Прекрати причинять себе боль, или я клянусь, блять…
Мои слова обрываются, когда я замечаю под толстыми часами, которые он всегда носит, даже когда спит, пластырь. Он сказал, что это подарок его мамы, который имеет сентиментальную ценность, и я решил, что он маменькин сынок, которому нравится всегда иметь память о ней.
Сейчас, однако, я понимаю, насколько был наивным.
Я сжимаю его запястье, и его глаза увеличиваются в размерах, когда я начинаю снимать часы. Брэн приходит в ярость и пытается вырвать свою руку. Он даже бьет меня в грудь и пытается пнуть.
Но у него нет ни единого шанса. Может, он и в хорошей форме, но я гораздо крупнее.
Я прижимаю его к бортику ванны, упираюсь коленями по обе стороны от его бедер, удерживая на месте, и хватаю за руку.
— Не надо, Николай. Не надо! — он говорит тоном, которого я никогда раньше не слышал, весь разбитый и полный паники, прежде чем прошептать: — Пожалуйста, я умоляю тебя, не смотри на эту часть меня…