Управляющий поклонился и ушел, посыльные расставили чемоданы по складным полкам в огромной спальне. Пристойный, надежный, с пристойной надежной женой, Рудольф сказал ей:
– Давай выйдем на балкон.
Они вышли на солнечный свет и поцеловались.
Их женитьба чуть было вообще не расстроилась. Джин долго колебалась, не говоря ни да, ни нет, и он каждый раз, когда они виделись – а виделись они редко, – был готов предъявить ей ультиматум. Большую часть времени у него отнимала работа в Уитби и Порт-Филипе, а когда он наконец вырывался в Нью-Йорк, его частенько ожидало там сообщение на автоответчике, в котором Джин ставила его в известность, что уехала за город снимать очередной репортаж. Однажды вечером он видел ее в ресторане после театра в компании худосочного молодого человека с маленькими, круглыми, как бусинки, глазками, длинными спутанными лохмами и недельной давности темной щетиной на подбородке. При следующей встрече он спросил ее, кто это такой, и она призналась, что он – тот самый парень, с которым у нее был роман. А когда Рудольф спросил, продолжает ли она с ним спать, она ответила, что это не его дело.
Рудольфу было унизительно сознавать, что его соперник так неказист собой, и когда Джин сказала, что парень считается одним из лучших рекламных фотографов страны, это ничуть его не утешило. В тот вечер он хлопнул дверью и ушел, решив ждать, пока она сама ему позвонит, но она не звонила, и в конце концов, когда ему стало совсем невмоготу, он позвонил ей, мысленно поклявшись, что будет с ней только спать, но ни за что на ней не женится.
Джин существенно поколебала его представление о себе, и лишь в постели, где им было так хорошо друг с другом, пропадало гложущее его смутное ощущение, что вся эта ситуация для него оскорбительна. Все мужчины уверяли, что все знакомые им девушки только и думают, как бы окрутить парня и выйти замуж. Какой же изъян в его характере, какой недостаток в нем как любовнике, какая вообще неприятная черта в нем побудила обеих девушек, которым он рискнул сделать предложение, отвергнуть его?
История с Вирджинией Колдервуд ничуть не улучшила его настроения. Старик Колдервуд последовал его совету и отпустил дочь в Нью-Йорк, где она поступила на курсы секретарей. Но если Вирджиния теперь и занималась стенографией и машинописью, то у нее было по меньшей мере странное расписание, потому что почти всякий раз, как Рудольф приезжал в Нью-Йорк, он обязательно видел ее возле своего дома: она либо пряталась в парадном напротив, либо делала вид, что случайно проходит мимо. Она звонила ему среди ночи, иногда по три, а то и по четыре раза, чтобы сказать: «Руди, я люблю тебя. Я люблю тебя! Я хочу тебя!»
Стремясь избежать встреч с нею, он, приезжая в Нью-Йорк, стал останавливаться в разных отелях, но из каких-то ханжеских соображений Джин отказывалась приходить к нему в отель, так что он лишил себя даже радостей постели. Джин по-прежнему не разрешала ему заезжать за ней, и он так и не видел, где она жила, и не встречал ее напарницы.
Вирджиния засыпала его длинными письмами, до ужаса откровенно описывая свои сексуальные терзания языком Генри Миллера, чье творчество она, должно быть, прилежно изучила. Письма приходили к нему домой в Уитби, на квартиру, в контору в магазине – достаточно было бы какой-нибудь секретарше по небрежности вскрыть хоть одно, и старик Колдервуд перестал бы с ним разговаривать.
Когда он рассказал Джин про Вирджинию, она только посмеялась, заметив: «Ах ты несчастный обаяшка!» А когда они однажды поздно подъехали к его квартире и он заметил Вирджинию в темном подъезде напротив, Джин хотела было пойти туда и пригласить ее на бокал вина.
Все это отражалось на его работоспособности: с удивлением он обнаружил, что ему приходится по нескольку раз перечитывать простые отчеты, прежде чем до него доходит смысл. Спал он беспокойно и просыпался разбитым. Впервые в жизни у него появились прыщики на подбородке.
Как-то на вечеринке в Нью-Йорке он познакомился с полногрудой блондинкой, вокруг которой весь вечер крутились трое мужчин, но она явно дала понять Рудольфу, что хотела бы уехать домой с ним. Он привез блондинку в ее квартиру рядом с Пятой авеню, узнал, что она женщина богатая, что она разведена, одинока, что ей надоели мужчины, гоняющиеся за ней по Нью-Йорку, и что она находит его восхитительно сексуальным (хорошо бы она выразила это иначе). Они легли в постель после одной порции виски, но он никак не сумел проявить себя и был вынужден бежать под хриплый смех, несшийся из-под простыни.