Фальконетти старался не заходить в кубрик, если знал, что Томас там. Однажды, когда он не сумел вовремя улизнуть, Томас не ударил его, но сказал:
– Сиди здесь, скотина. Я приведу тебе компанию.
Он спустился в каюту Ренвея. Негр сидел один на краю своей койки.
– Идем со мной, – сказал Томас.
Напуганный Ренвей последовал за ним. Увидев Фальконетти, он было попятился, но Томас втолкнул его в кубрик.
– Мы просто посидим как воспитанные люди рядом с этим джентльменом и послушаем музыку, – сказал Томас. В кубрике играло радио.
Томас сел справа от Фальконетти, а Ренвей – слева.
Фальконетти не шелохнулся. Тупо сидел, опустив глаза на неподвижно лежавшие на столе здоровенные ручищи.
– Ну ладно, на сегодня хватит. Теперь можешь идти, скотина, – наконец сказал Томас.
Фальконетти встал, не глядя на наблюдавших за ним матросов, вышел на палубу и прыгнул за борт. Второй помощник капитана, который находился в ту минуту на палубе, видел это, но был слишком далеко и не мог помешать ему. Судно развернулось, и с полчаса они без особого усердия кружили на месте в поисках, но море было слишком бурным, а ночь слишком темной, и найти Фальконетти не представлялось возможным.
У пирса Томас и Дуайер взяли такси.
– Угол Бродвея и Девяносто шестой, – сказал Томас шоферу. Он сказал первое, что ему пришло в голову, но когда они уже подъезжали к тоннелю, он сообразил, что угол Бродвея и Девяносто шестой совсем рядом с домом, где он когда-то жил с Терезой и сыном. Его совершенно не волновало, что он, быть может, больше никогда в жизни не встретится с Терезой, но тоска по сыну подсознательно заставила его дать шоферу этот адрес: а вдруг он случайно увидит мальчика!
Пока они ехали по Бродвею, Томас вспомнил, что Дуайер собирался снять комнату в общежитии Ассоциации молодых христиан на Шестьдесят второй улице в ожидании вестей от него. Томас ничего не говорил Дуайеру про гостиницу «Эгейский моряк».
Шофер остановил такси у Шестьдесят второй улицы, и Томас сказал Дуайеру:
– О’кей, вылезай.
– Ты ведь скоро сообщишь о себе, Томми, да? – с беспокойством спросил Дуайер, вылезая из такси.
– Не знаю, это не от меня зависит. – И Томас захлопнул дверцу машины. Ему сейчас было не до Дуайера с его слюнявыми благодарностями.
Выйдя на углу Бродвея и Девяносто шестой улицы, Томас попросил шофера подождать. На углу играли дети, но Уэсли среди них не было. Томас снова сел в такси и велел шоферу ехать по Девяносто шестой улице к Парк-авеню.
Там он вышел из машины, подождал, пока она скроется из виду, поймал другое такси и велел шоферу остановиться на перекрестке Восемнадцатой улицы и Четвертой авеню. Когда они туда прибыли, он прошел один квартал, повернул за угол, проделал путь назад и только после этого зашагал к гостинице.
Пэппи стоял за конторкой. Увидев Томаса, он ничего не сказал, а просто дал ему ключ. В вестибюле трое матросов о чем-то спорили у пальмы в кадке, единственном украшении этого даже не вестибюля, а узкого коридора, где этаким наростом выпирала стойка портье. Матросы говорили на чужом языке, непонятном Томасу. Он не стал дожидаться, когда они его рассмотрят, а быстро поднялся на третий этаж в номер, указанный на ключе, бросил на пол сумку, лег на продавленную кровать, застланную горчичного цвета покрывалом, и уставился на трещины в потолке.
Через десять минут раздался стук в дверь. Так стучал только Пэппи. Томас встал и открыл ему.
– Есть какие новости? – спросил он.
Пэппи пожал плечами. За темными очками, которых он не снимал ни утром, ни днем, трудно было определить выражение его глаз.
– Кому-то известно, что ты здесь, – сказал Пэппи. – Вернее, что ты останавливаешься здесь, когда бываешь в Нью-Йорке.
Кольцо замыкалось. У Томаса пересохло в горле.
– Ты это о чем, Пэппи? – хрипло спросил он.
– Дней семь-восемь назад сюда приходил какой-то тип. Спрашивал, не здесь ли ты.
– Что ты ему сказал?
– Сказал, что первый раз о тебе слышу.