– Он не советует, – повторил Томас. – Эх, старина Шульц. Конечно, это ведь не его ребенок. Обо мне ходят какие-нибудь разговоры?
– В гостиницу только что въехал грек с «Эльги Андерсон». Как раз сейчас он раскрыл пасть в холле. Рассказывает, как ты убил какого-то Фальконетти.
– Когда они решают прищучить тебя, времени не теряют, верно?
– Ему известно, что ты бывший боксер. Пока я не устрою тебя на какой-нибудь пароход, лучше не показывай носа из комнаты.
– А я никуда и не собираюсь. Где девчонка, о которой я просил?
– Будет через час, – сказал Пэппи. – Я сказал ей, что тебя зовут Бернард и больше никаких вопросов.
– Почему Бернард?
– У меня был приятель, которого так звали. – И Пэппи, неслышно ступая в туфлях из крокодиловой кожи, вышел из комнаты.
«Бернард, – подумал Томас, – ну и имечко!»
Томас не выходил из номера неделю. За это время Пэппи принес ему шесть бутылок виски. Девок Томас больше ему не заказывал. Он потерял вкус к шлюхам. И стал отращивать усы. Беда была в том, что усы росли рыжие. При светлых волосах они выглядели как наклеенные. Для тренировки Томас заряжал и разряжал пистолет. Старался не вспоминать лицо Фальконетти. Целыми днями он ходил из угла в угол, как заключенный по камере. У него был с собой учебник по навигации, который ему одолжил Дуайер, и он заставлял себя часа по два в день читать. В результате он решил, что может проложить курс из Бостона в Иоганнесбург. А вот спуститься вниз, чтобы купить газету, он не смел. Сам стелил постель и сам прибирал в комнате, чтобы его не видела горничная, и это стоило ему десять долларов в день в карман Пэппи – в эту сумму входило все, кроме, конечно, спиртного, – и его ресурсы приближались к концу. Он орал на Пэппи, ругал его за то, что тот до сих пор не устроил его ни на какое судно, но Пэппи лишь пожимал плечами и говорил, что сейчас не сезон и надо набраться терпения. Пэппи хорошо говорить про терпение – сам-то он свободный человек, ходит куда хочет.
Пэппи постучал к нему в три часа. Это было неурочное время для его визитов. Обычно он заходил всего три раза в день: приносил завтрак, обед и ужин.
Томас отпер дверь. Пэппи вошел, неслышно ступая, – глаз не видно из-за темных очков.
– Какие-нибудь новости для меня? – спросил Томас.
– Сейчас здесь был твой брат, – сообщил Пэппи.
– Что ты ему сказал?
– Сказал, что, кажется, знаю, где тебя найти. Он вернется через полчаса. Ты хочешь его видеть?
Томас немного подумал, потом сказал:
– А почему бы и нет? Если это доставит сукину сыну удовольствие, то пожалуй.
Пэппи кивнул.
– Я приведу его к тебе, когда он придет.
Томас запер за ним дверь. Проведя рукой по лицу, почувствовал щетину и решил побриться. Посмотрел на себя в облупленное зеркало в грязной маленькой ванной. Усы выглядели нелепо. А глаза были налиты кровью. Он намылился и побрился. Надо будет постричься. Он полысел спереди, а сзади волосы падали на воротничок рубашки. Пэппи был полезен во многих отношениях, но не умел стричь.
Полчаса тянулись долго.
В дверь постучали, но это был явно не Пэппи.
– Кто там? – прошептал Томас. Он не был уверен в своем голосе, так как неделю ни с кем, кроме Пэппи, не говорил. А с Пэппи в долгие беседы вступать не станешь.
– Это я, Руди.
Томас отпер дверь. В комнату вошел Рудольф, и Томас, прежде чем пожать брату руку, снова закрыл дверь на ключ. Он не предложил брату сесть. На Рудольфе был хорошо отутюженный костюм из легкой полосатой ткани, какие носят джентльмены-помещики, – в эти дни потеплело. «Наверное, ему из прачечной каждый раз присылают счет длиной в целый ярд», – подумал Томас.
Рудольф натянуто улыбнулся:
– Этот человек внизу, когда я спрашивал о тебе, вел себя весьма загадочно.
– Он знает свое дело, – сухо ответил Томас.
– Я уже заходил сюда недели две назад.
– Я знаю.
– Ты мне не звонил?
– Нет.
Рудольф с любопытством оглядел комнату. У него было странное выражение лица: точно он не вполне верил собственным глазам.
– Насколько я понимаю, ты от кого-то скрываешься, – сказал он.
– Я отказываюсь комментировать этот вопрос, как пишут в газетах.
– Могу я чем-нибудь тебе помочь?
– Нет. – Что он мог сказать брату? Иди поищи человека по имени Фальконетти, долгота двадцать шесть градусов двадцать четыре минуты, широта тридцать восемь градусов тридцать одна минута, глубина десять тысяч футов? Поди скажи гангстеру из Лас-Вегаса, у которого в багажнике машины спрятан обрез, что, дескать, Томас жалеет, что избил Генри Куэйлса, и больше не будет так делать?