Она распечатала письмо от него. Длинное. Живя в Америке, он предпочитал звонить по телефону, но сейчас, путешествуя по Европе, писал ей письма. Надо полагать, у него масса свободного времени, потому что писал он часто. Письма приходили из Лондона, Дублина, Эдинбурга, Парижа, Сен-Жан-де-Люса, Амстердама, Копенгагена, Женевы, Флоренции, Рима, Ишии, Афин и из гостиниц маленьких, неизвестных ей городков, где они с Джин останавливались на ночь.
«Дорогая Гретхен, – читала она. – В Венеции идет дождь, и Джин ушла фотографировать. Она говорит, что в дождь можно наиболее удачно поймать настроение Венеции – и снизу вода, и сверху вода. Я же уютно устроился в нашем номере и не испытываю никакой тяги к прекрасному. А еще Джин готовит тематические серии фотографий и снимает людей в самых плачевных обстоятельствах. Она утверждает, что лишения и старость, а желательно и то и другое, особенно хорошо раскрывают характер людей и страны. Я даже не пытаюсь с ней спорить. Я предпочитаю красивых молодых людей и солнечный свет, но я ведь всего лишь ее муж-обыватель.
Бесконечно наслаждаюсь чудесными плодами праздности. После всех этих лет суеты и напряженной работы я обнаружил, что ленив и мне для счастья более чем достаточно посмотреть за день два шедевра, бесцельно бродить по чужому городу, а то и часами сидеть за столиком в кафе, точно я какой-нибудь француз или итальянец, и, делая вид, будто я понимаю толк в искусстве, торговаться в картинных галереях, покупая полотна новых художников, о которых никто никогда не слышал и чьи работы скорее всего превратят мою гостиную в Уитби, когда я наконец вернусь туда, в камеру ужасов.
Любопытно, что, несмотря на происхождение отца, который был лишь наполовину американцем, а наполовину немцем, у меня нет ни малейшего желания побывать в Германии. Джин там бывала, но не стремится снова поехать. Она говорит, Германия в главном ничем не отличается от Америки. Я склонен верить ее мнению.
Джин – самая прелестная женщина на свете, а я – жутко любящий муж и потому ношу за ней ее фотоаппараты, лишь бы каждую минуту быть рядом. Конечно, когда нет дождя. У Джин удивительно острый глаз, и за шесть месяцев, проведенных с ней в Европе, я узнал больше, чем узнал бы за шестьдесят лет, путешествуя в одиночку. У нее нет никакой тяги к литературе, она даже газеты не читает, а театр наводит на нее скуку, так что эту сферу жизни я беру на себя. А еще она отлично водит наш маленький «фольксваген», и у меня есть возможность лоботрясничать и любоваться природой, видами Альп и долиной Роны, не боясь свалиться в пропасть. Мы с ней заключили соглашение: она водит машину с утра, а за обедом выпивает бутылку вина, и после этого машину вожу я, трезвый.
Мы теперь не останавливаемся в фешенебельных местах, как делали во время медового месяца, потому что – так говорит Джин – «сейчас у нас уже настоящая жизнь». И мы от этого не страдаем. Джин очень общительная, и с помощью моего французского, ее итальянского, а также нашего родного английского, на котором говорят почти все, мы неожиданно для себя заводим знакомства с самыми разными людьми: с виноградарем из Бургундии, с массажистом с биаррицкого пляжа, с регбистом из Лурда, с художником-абстракционистом, с многочисленными священниками, рыбаками, с актером, снимающимся в эпизодах во французских фильмах, со старыми англичанками, путешествующими в туристских автобусах, с бывшими десантниками английской армии, с американскими солдатами, размещенными на базах в Европе, и даже с членом парижской палаты депутатов, который утверждает, что единственная надежда мира – это Джон Фицджералд Кеннеди. Если случайно увидишься с Кеннеди, не забудь ему это передать.
Самые приятные люди – англичане: их просто нельзя не любить. Лучше англичан могут быть только другие англичане. У них словно туман стоит перед глазами, хотя говорить им об этом бесполезно. Каким-то образом все колесики власти сработали не так, и, выиграв войну ценой обескровливания народа и исчерпанием запасов его мужества, они все отдали немцам. Я вовсе не хочу, чтобы немцы – или любой другой народ – голодали, но англичане имели право надеяться, что они смогут жить, когда умолкнут пушки, по крайней мере в таких условиях, в каких жил прежде их враг.
Так или иначе, до того как Билли стукнет двадцать, ты должна обеспечить ему хорошую прививку приобщения к Европе, пока Европа еще является Европой, а не стала Парк-авеню, или Университетом Южной Калифорнии, или Скарсдейлом, или Гарлемом, или Пентагоном. Все это – или по крайней мере кое-что из упомянутого, – возможно, хорошо для нас, но было бы печально, если бы в подобное превратился Рим, или Париж, или Афины.