Он покорно протер их.
Когда они приехали к ней, Гретхен заставила его снять пиджак и рубашку и дала ему один из свитеров Колина. Кози был невысокого роста, почти такой же, как Колин, и свитер оказался ему как раз. Гретхен не знала, как быть с вещами Колина, и они продолжали лежать в ящиках и висеть в шкафу, как при нем. Время от времени ей приходила мысль отдать все в Красный Крест или в какую-нибудь другую организацию, но дело до этого никогда не доходило.
Они ели на кухне жареную курицу с зеленым горошком, салат, сыр, мороженое и кофе. Гретхен откупорила бутылку вина. Кози как-то сказал ей, что в Оксфорде привык с едой пить вино.
Он всегда противился, говорил, что не голоден и нечего ей утруждать себя, но Гретхен заметила, что он съедал все до последней крошки, хотя она была не такой уж хорошей кулинаркой и еда была самая примитивная. Во время застолий он отличался от нее лишь тем, что ел левой рукой. Этому он тоже научился в Оксфорде. В Оксфорде он тоже жил на стипендию. Его отец держал галантерейную лавочку в Аккре, и без стипендии его талантливому сыну не на что было бы учиться. Кози не был дома шесть лет, но, получив степень, намеревался вернуться в Аккру и работать в правительстве.
Он осведомился насчет Билли. Обычно мальчик ел с ними. Гретхен сказала, что Билли уехал на уик-энд, и Кози заметил:
– Жаль. Мне не хватает маленького мужчины.
Вообще-то Билли был выше его, но Гретхен уже привыкла к своеобразию речи Кози, к этим «моя дорогая» и «маленький мужчина».
За окном дождь барабанил по плитам внутреннего дворика. Они не спеша ужинали, и Гретхен откупорила еще бутылку.
– По правде говоря, – заметила она, – мне что-то не хочется сегодня работать.
– Ну уж нет, не выйдет, – осуждающе сказал он. – Я добирался сюда среди потопа не для еды.
Вино они допили уже убирая со стола – Гретхен принялась мыть посуду, а Кози ее вытирал. Посудомоечная машина сломалась еще полгода назад, но в ней и не было особой необходимости, так как за стол никогда не садилось больше трех человек и возиться с машиной ради нескольких тарелок не стоило.
Гретхен отнесла кофейник в гостиную, и, подводя итоги работы за неделю, они выпили по две чашки. Хорошо натренированный мозг Кози быстро соображал, и он терял терпение от медлительности Гретхен.
– Моя дорогая, – говорил он, – вы рассеянны. Перестаньте быть дилетанткой.
Она с треском захлопнула книгу. Он в третий или четвертый раз делал ей замечание с тех пор, как они стали заниматься вместе. «Точно гувернантка, – подумала она, – большая черная няня-гувернантка». Они занимались сейчас статистикой, а статистика нагоняла на Гретхен тоску, доводя до отупения.
– Не все так чертовски умны, как вы, – сказала она. – Я никогда не была блестящей студенткой в Аккре, никогда не завоевывала права на стипендию…
– Дорогая моя Гретхен, – спокойно, но явно обиженно возразил он, – я никогда не говорил, что был где-либо блестящим учеником…
– Никогда не говорил, никогда не говорил, – сказала она, а сама подумала: «Я же кричу на него». – Вам и не надо говорить. Достаточно того, как вы сидите тут с видом превосходства. Или стоите под дождем, словно этакое дурацкое божество, и смотрите сверху вниз на бедных трусоватых белых людей, мчащихся мимо на своих выморочных «кадиллаках».
Кози поднялся, отступил на шаг.
– Прошу меня извинить, – сказал он. – Похоже, у нас сегодня не складываются отношения…
– Значит, не складываются… Где это вы научились так говорить?
– Спокойной ночи, Гретхен, – сказал он. Он стоял в напряженной позе, сжав губы. – Я только надену свою рубашку и пиджак… это не займет и минуты.
И прошел в ванную. Гретхен слышала, как он там двигается. Она допила кофе. Кофе остыл и был слишком сладкий из-за сахара на дне чашки. Она сжала голову руками, уперев локти в стол среди книг, – ей было стыдно. «Все из-за письма Рудольфа, которое пришло сегодня, – подумала она. – И из-за свитера Колина. Из-за того, что отношения с этим бедным молодым человеком с его оксфордским выговором никак не складываются».
Он вышел в своей рубашке и пиджаке, все еще влажном и мятом, – Гретхен стояла и ждала его. Без очков он выглядел даже красивым – коротко остриженные волосы, широкий лоб, тяжелые веки, прямой нос, пухлые губы, маленькие, прижатые к голове уши. И все это высечено из безупречного темного камня, и все немного жалкое.
– А теперь я вас покидаю, моя дорогая, – сказал он.
– Я отвезу вас на машине, – тихо произнесла она.
– Благодарю, но я пройдусь.
– Дождь-то по-прежнему льет.
– Мы, израилиты, не обращаем внимания на дождь, – мрачно пошутил он.
Она попыталась рассмеяться, но искорка веселья не вспыхнула.
Он повернулся к двери. Она протянула руку и схватила его за рукав.
– Кози, – сказала она. – Пожалуйста, не уходите так.
Он приостановился и повернулся к ней.
– Пожалуйста, – повторила она. И, обвив руками его шею, поцеловала в щеку.
Его руки медленно поднялись и взяли в ладони ее голову. Он нежно поцеловал ее. Потом уже не так нежно. Она почувствовала, как его руки заскользили по ее телу. «А почему бы и нет?» – подумала она и прижалась к нему. Он попытался отстраниться и увести ее в спальню, но она опустилась на диван. Нет, только не в постели, где она лежала с Колином.
Он стоял над ней.
– Раздевайся, – сказал он.
– Выключи свет.
Он нагнулся к выключателю, и комнату заполнила темнота. Раздеваясь, она слышала, как и он снимает с себя одежду. И вздрогнула, когда он подошел к ней. Ей захотелось сказать: «Я совершаю ошибку, пожалуйста, уходи», но устыдилась своего порыва.
Она была сухая, не готовая принять его, но он мгновенно, с болью вошел в нее. Она застонала, но не от удовольствия. Ей казалось, что ее раздирают на части. Он был сильный и брал ее грубо, а она лежала неподвижно, терпя боль.
Все кончилось скоро, без звука. Кози встал, и она слышала, как он на ощупь пошел через комнату к выключателю. Она вскочила, ринулась в ванную и заперла за собой дверь. Несколько раз сполоснула лицо холодной водой и уставилась на свое отражение в зеркале. Стерла остатки губной помады, размазанной вокруг рта. Она с удовольствием приняла бы горячий душ, но ей не хотелось, чтобы он это услышал. Гретхен надела халат и стала ждать, надеясь, что он уйдет до ее появления. Но он по-прежнему был там, стоял – бесстрастный, одетый – посреди комнаты и ждал. Гретхен попыталась улыбнуться. Как это у нее получилось, она не знала.
– Никогда больше не поступай так ни с кем, моя дорогая, – ровным тоном произнес он. – И уж во всяком случае, со мной. Я не хочу, чтобы меня только терпели. Не хочу, чтобы мне делали снисхождение. Не хочу быть частью чьей-либо программы расовой интеграции.
Она стояла, опустив голову, не в силах произнести ни слова.
– Когда ты получишь свою степень, – продолжал он все тем же недобрым тоном, – сможешь изображать из себя благостную леди перед несчастными в клиниках для бедных, будешь красивой богатой белой дамой, наглядно доказывающей всем этим ниггерам и маленьким червякам, сколь демократична и щедра ее прекрасная родина и какими любящими христианками могут быть белые женщины, не имеющие мужей. Я этого не увижу – меня тут не будет. Я вернусь в Африку и буду молиться, чтобы благодарные маленькие ниггеры и благодарные маленькие червячки наконец набрались мужества и перерезали тебе горло.
И, не сказав больше ни слова, он вышел. Дверь неслышно затворилась за ним.
Через некоторое время Гретхен навела порядок на столе, за которым они работали. Она сложила чашки и блюдца в мойку на кухне и сдвинула в сторону книги. «Слишком я стара, чтобы сидеть за учебниками, – подумала она. – Мне это не по силам». Затем, с трудом передвигаясь, прошла к входной двери и заперла ее.
На следующее утро она не пошла на две воскресные лекции. Вместо этого позвонила в студию Сэму Кори и спросила, можно ли приехать к нему поговорить.