Беременность округлила лицо Джин, и она уже не походила на школьницу, твердо решившую любой ценой стать первой в своем классе. Умиротворенное и женственное, ее лицо мягко светилось в лучах солнца.
– Ты сегодня похожа на святую, – сказал Рудольф.
– Конечно, станешь святой, если два месяца не грешишь, – ответила она.
– Надеюсь, ребенок оправдывает эти страдания.
– Да уж хотелось бы.
– Как он себя сегодня ведет?
– Хорошо. Правда, что-то растопался и, по-моему, топает в тяжеленных сапогах, а в остальном – хорошо.
– А что, если будет девочка?
– Тогда придется мне внушить ей, что нельзя заводить роман сразу с двумя, – сказала Джин. Оба рассмеялись.
– Что ты собираешься сегодня делать? – спросил Рудольф.
– Придет наниматься няня, и мне надо с ней поговорить. Потом привезут мебель для детской, и мы с Мартой будем ее расставлять. Потом я должна принять витамины, потом взвеситься… Одним словом, дел много. А у тебя какие планы?
– Мне надо съездить в университет. Там сегодня совет попечителей. Еще нужно заглянуть в контору…
– Надеюсь, ты не позволишь этому старому чудовищу Колдервуду снова тебя пилить?
С тех пор как Колдервуд узнал о намерении Рудольфа в июне уйти из бизнеса, он при каждой встрече брюзжал: «Кто, ради всего святого, уходит на покой в тридцать шесть лет?»
«Я», – однажды ответил ему Рудольф, но старик не желал в это верить.
По натуре очень мнительный, Колдервуд подозревал, что Рудольф на самом деле хитрит, чтобы добиться полного контроля над корпорацией; вот почему старик неоднократно намекал ему, что, если Рудольф никуда не уйдет, все будет, как он хочет. Больше того, Колдервуд даже предлагал перевести центральную контору в Нью-Йорк, но Рудольф сказал, что давно уже не хочет жить в Нью-Йорке. Джин сейчас полностью разделяла его привязанность к старому фермерскому дому в Уитби и обсуждала с архитектором планы его реконструкции.
– Не волнуйся по поводу Колдервуда, – сказал Рудольф, вставая. – Я к обеду вернусь домой.
– Вот это мне нравится, когда муж приходит обедать домой, – сказала Джин. – А после обеда займемся любовью.
– Ни в коем случае. – И, нагнувшись, он поцеловал дорогое улыбающееся лицо.
Было рано, и Рудольф ехал медленно, получая удовольствие от вида города. Малыши в ярких курточках катались по тротуару на трехколесных велосипедах или играли на высыхающих лужайках, где уже пробивалась первая весенняя травка. Молодая женщина в брюках катала на солнышке малыша в коляске. На ступеньках большого дома из белого кирпича дремал старый пес. Почтальон Хоукинс приветственно помахал Рудольфу, и тот помахал в ответ. Слэттери, разговаривая с соседским садовником у своей патрульной машины, прервался, чтобы отдать Рудольфу честь; два преподавателя с биологического факультета, увлеченно беседуя по дороге к университету, подняли на Рудольфа глаза и слегка поклонились. Эта часть города, где было много деревьев и на тихих улицах еще стояли деревянные дома, сохранила безмятежную атмосферу девятнадцатого века – атмосферу довоенную, до всех этих бумов и депрессий. И как ему могло прийти в голову рваться из этого города, подумал Рудольф, города, где все его знают и на каждом углу здороваются, как можно променять все это на анонимную, каменно враждебную атмосферу Нью-Йорка?!
Дорога в административный корпус университета вела мимо спортплощадки, и Рудольф увидел там Квентина Макговерна в сером тренировочном костюме, который бежал разминочным шагом по дорожке. Рудольф остановился и вышел из машины. Квентин подбежал к нему – высокий серьезный молодой человек с блестящим от пота лицом. Рудольф пожал ему руку.
– У меня занятия начинаются в одиннадцать, – сказал Квентин, – а сегодня отличный день для бега, особенно когда всю зиму просидел за учебниками в четырех стенах.
Они больше уже не бегали вдвоем по утрам. После женитьбы Рудольф, чтобы сделать приятное Джин, начал заниматься теннисом. Так или иначе, надо быть настоящим спартанцем, чтобы каждое утро в любую погоду вылезать в семь часов из постели, где лежит твоя жена, и три четверти часа молотить по дорожке, стараясь не отстать от молодого спортсмена в идеальной форме. К тому же он чувствовал себя при этом стариком. Так что хватит. Поставим точку.