Впрочем, все, что приходилось делать на судне, доставляло ему радость. Он любил прогуливаться с носа на корму и обратно, гладить поручни, смотреть на идеально свитые тубы канатов на светлой, из тиса, палубе, любоваться начищенными медными ручками на старомодном штурвале в рубке, аккуратно разложенными в гнездах картами и свернутыми сигнальными флажками. Он, который не вымыл в своей жизни ни одной тарелки, теперь часами скреб в камбузе кастрюли и сковороды, следил за тем, чтобы в холодильнике была безукоризненная чистота, мыл конфорки и духовку. Когда на борту были пассажиры, Томас, Дуайер и нанятый на рейс повар ходили в темно-бежевых шортах и белоснежных теннисках с оттиснутым на груди синими буквами названием яхты. По вечерам или в прохладную погоду команда носила одинаковые толстые темно-синие матросские свитера.
Он научился готовить коктейли и подавал их как положено – со льдом, в чуть запотевших красивых бокалах, и одна компания – американцы – клялась, что они зафрахтовали его яхту только из-за коктейля «Кровавая Мэри», который он готовил. Яхта, курсирующая по Средиземному морю из страны в страну, обходилась пьющим совсем недорого, так как было позволено брать на борт не один ящик не облагаемого налогом спиртного, бутылку виски или джина можно было купить за полтора доллара. Сам Томас пил редко, разве что рюмочку анисовой водки и иногда пиво. Когда арендовавшие яхту пассажиры поднимались на борт, он встречал их в капитанской фуражке с позолоченной кокардой. Он чувствовал, что это добавляет круизам морской экзотики.
Он выучил несколько фраз по-французски, по-итальянски и по-испански, так что мог объясняться во время прохождения портовых формальностей и делать закупки, но, конечно, его знаний не хватало, когда возникали какие-то споры. Дуайеру языки давались легче, и он вовсю болтал с кем угодно.
Томас послал Гретхен фотографию «Клотильды», в облаке брызг взлетающей на волну, и Гретхен писала, что поставила снимок на камин в гостиной. «Когда-нибудь, – писала она, – я приеду в Антиб и попутешествую вместе с тобой». Она сообщала, что очень занята какой-то работой на киностудии. И подтверждала, что держит слово и не говорит Рудольфу, ни где Томас, ни чем он занимается. Гретхен была его единственным звеном с Америкой, и когда ему было тоскливо, когда он скучал по сыну, то писал ей. Он уговорил Дуайера написать в Бостон той девушке, на которой Дуайер, если ему верить, по-прежнему собирался жениться, и попросить ее при случае съездить в Нью-Йорк в гостиницу «Эгейский моряк» и встретиться с Пэппи, но девушка пока не отозвалась.
Скоро, через год-два, несмотря ни на что, он сам поедет в Нью-Йорк и попытается разыскать сына.
После поединка с Фальконетти он еще ни разу ни с кем не подрался. Фальконетти по-прежнему продолжал сниться ему по ночам. Томас уже не слишком переживал давнюю историю, но ему было жаль, что Фальконетти погиб, и, хотя прошло немало времени, он не избавился от сознания вины в смерти этого человека.
Он закончил драить катушку лебедки и встал. Палуба была теплой под его голыми ступнями. Он пошел на нос, ведя рукой по недавно отлакированным поручням красного дерева. Стук в машинном отделении прекратился, и из люка появилась рыжая голова Кимболла. Вслед за ним вылез на палубу и Дуайер. На обоих были выпачканные в масле зеленые робы – в тесном машинном отделении трудно было не перепачкаться. Кимболл вытер руки и выбросил пучок ветоши за борт.
– Теперь все должно быть в порядке, капитан, – сказал Кимболл. – Давайте проверим.
Томас прошел в рубку и включил двигатели, а Дуайер с Пинки вышли на нос, чтобы выбрать якорь; Дуайер стал крутить лебедку, смывая из шланга наросший на цепь ил. Цепь они выбрасывали длинную, чтобы яхта была надежнее закреплена, и «Клотильда» вышла почти на середину гавани, когда Пинки знаком дал понять, что они выбрали цепь, и помог Дуайеру втащить на борт якорь.