Гретхен вполне представляла себе, сколь одинокой будет для него эта ночь и весь уик-энд. У Эванса в Нью-Йорке были еще две любовницы. И Гретхен знала об этом.
– Никак не могу решить, – заметила Ида, – он ничтожество или гений?
– Ни то ни другое, – сказала Гретхен и начала снова ставить пленку с не понравившимся ей эпизодом: а вдруг она сумеет что-то с этим сделать.
В половине седьмого в монтажную явился Рудольф – он выглядел как настоящий политик в темно-синем пальто и бежевой парусиновой шляпе от дождя. В соседней комнате звуковая дорожка передавала грохот поезда на стыке, а дальше по коридору оркестр играл «Увертюру 1812 года». Гретхен перематывала эпизод, над которым работала, и вместо диалога звучали громкий свист и какая-то немыслимая тарабарщина.
– Господи помилуй! – воскликнул Рудольф. – Как ты это выносишь?
– Это звуки, свидетельствующие о честно проделанной работе, – сказала Гретхен. Пленка была перемотана, и она отдала катушку Иде. – Немедленно отправляйся домой, – приказала она ей. Если за ней не следить и если нет митинга, на который ей надо пойти, Ида проработает весь вечер до десяти-одиннадцати часов. Боится Ида безделья…
Рудольф не сказал ей «с днем рождения», когда они вместе спускались в лифте и затем вышли на Бродвей. Гретхен ему не напоминала. Рудольф нес маленький чемодан, который она упаковала с утра. Все еще лил дождь, такси нигде не было видно, и они двинулись пешком к Парк-авеню. Утром дождя не было, и Гретхен не захватила с собой зонт. Когда они дошли до Шестой авеню, она промокла до нитки.
– Нью-Йорку нужны по крайней мере еще тысяч десять такси, – сказал Рудольф. – Уму непостижимо, что люди готовы терпеть, лишь бы жить в этом городе.
– «Энергичный администратор, умеренный либерал, дальновидный преобразователь города…» – процитировала Гретхен.
– А-а, ты читала эту статью? Абсолютная галиматья, – рассмеялся Рудольф, но ей показалось, он доволен.
Они шли по Пятьдесят второй улице, и дождь лил еще сильнее, чем раньше. Поравнявшись с рестораном «Двадцать один», Рудольф остановил сестру.
– Давай заглянем сюда и чего-нибудь выпьем. Потом швейцар поймает нам такси.
Волосы у Гретхен висели патлами, чулки были забрызганы, и ей не улыбалось появиться в «Двадцать одном» в таком виде да еще со значком «Запретите бомбу!» на пальто, но Рудольф уже потащил ее к двери.
– Добрый вечер, мистер Джордах, – наперебой здоровались с Рудольфом швейцар, гардеробщица, администратор, метрдотель и бармен. Было пожато немало рук.
Гретхен ничего не могла поделать ни с волосами, ни с чулками, поэтому, не заходя в дамскую комнату, она прошла с Рудольфом в бар. Поскольку они не собирались ужинать, не стали заказывать столик, а прошли в дальний угол бара, где никого не было. У входа собралось очень много народу – самоуверенные мужчины с громкими голосами, как и положено тем, кто занимается рекламой или нефтью, и женщины, только что вышедшие из салона Элизабет Арден, для которых не проблема поймать такси. Свет был искусно приглушен, чтобы женщинам имело смысл провести полдня у парикмахера и массажистки.
– Ты испортишь себе репутацию, – сказала Гретхен. – Надо же прийти в такое место с дамой, которая выглядит так, как я сегодня.
– Случалось и похуже. Гораздо хуже.
– Спасибо, братик.
– Я ничего плохого сказать не хотел. Ты же у меня красавица.
Но она вовсе не чувствовала себя красавицей. Она была мокрая, жалкая, старая, усталая, одинокая и обиженная.
– Просто я сегодня занимаюсь самоедством, – сказала она. – Не обращай внимания… Как Джин?
Вторая беременность Джин кончилась выкидышем, и она тяжело это переживала. Она выглядела подавленной, отрешенной, неожиданно резко прекращала начатый разговор, а иногда, не закончив фразы, вставала и уходила из комнаты. Забросила фотографию, и когда однажды Гретхен спросила, собирается ли она снова начать фотографировать, Джин в ответ лишь отрицательно покачала головой.
– Джин? Ей лучше, – коротко ответил Рудольф.
Подошел бармен, и Рудольф заказал себе виски, а Гретхен – мартини.
Рудольф поднял свой стакан:
– С днем рождения!
Оказывается, он помнил.
– Не будь таким милым, – сказала она, – а то я заплачу.
Он достал из кармана продолговатую кожаную коробочку и положил ее на стойку перед Гретхен:
– Примерь.
На коробочке стояло название фирмы – «Картье». Внутри лежали красивые золотые часы. Она сняла свои тяжелые металлические часы и защелкнула на запястье изящный золотой браслет. Главный подарок дня. Едва сдерживая слезы, она поцеловала брата в щеку. «Я должна лучше думать о нем», – решила она.