– Это еще успеется, – сказал Рудольф.
– Попомните мои слова. Дойдет и до этого. Знаете ведь, что они наделали в Нью-Йорке и в Калифорнии.
– Уитби не Нью-Йорк и не Калифорния.
– Все равно. У нас полно студентов и чернозадых, – стоя на своем, сказал Скэнлон и замолчал. Потом опять заговорил: – Были бы вы вчера у себя дома, сэр, тогда, может, и поняли, о чем я толкую.
– Да, я слышал, – сказал Рудольф. – Они вытоптали газон.
– Если бы только это. Я сам там не был, но Руберти мне все рассказал. – Руберти тоже был полицейским. – То, что они творили, – богомерзко! Руберти так и сказал: богомерзко! Они требовали, чтобы вы вышли, они пели похабные песни. Молоденькие девушки ругались, как грузчики. Потом повыдергивали в вашем саду все цветы и кусты, а когда миссис Джордах открыла дверь…
– Она открыла дверь? – с ужасом переспросил Рудольф. – Зачем?
– Понимаете, они стали бросать в дом камни, комья грязи, банки из-под пива и кричали: «Пусть выйдет это г…!» Стыдно сказать, сэр, но это они так о вас. Из полиции там были только Руберти и Циммерман. Все остальные полицейские уехали в университет, а что могли двое сделать против ревущей толпы этих диких индейцев? Их там собралось человек триста. Ну и, как я уже сказал, миссис Джордах открыла дверь и начала на них кричать.
– О Господи, – выдохнул Рудольф.
– Вам лучше услышать это сейчас от меня, чем потом от кого другого, – сказал Скэнлон. – Когда миссис Джордах открыла дверь, она была пьяная. И совершенно голая.
Рудольф сидел, не поворачивая головы и глядя на хвостовые огни машин впереди них и на яркие лучи фар встречных машин.
– Там оказался фотограф из студенческой газеты, и он сделал несколько снимков со вспышкой. Руберти бросился за ним, но другие студенты загородили ему дорогу, и фотограф успел скрыться. Не знаю, что они собираются делать с этими снимками, но они в их руках.
Рудольф приказал Скэнлону ехать прямо в университет. Главный административный корпус был ярко освещен. Из окон студенты выбрасывали разорванные в клочья документы и осыпали громкой бранью окружавших здание полицейских, которых было тревожно мало, но эти были уже с дубинками. Подъезжая к стоявшей под деревом машине Оттмена, Рудольф увидел, какое применение студенты нашли фотографии его жены. Увеличенная до гигантских размеров, фотография голой Джин свисала из окна второго этажа. В свете прожекторов изображение Джин, стройной, идеально сложенной, полногрудой, со сжатыми кулаками и обезумевшим лицом, выглядело издевкой, поскольку над входом в здание было выгравировано: «Познай истину, и истина сделает тебя свободным».
Когда Рудольф вылез из машины, несколько студентов узнали мэра и приветствовали его диким торжествующим воплем. Один из них перегнулся через подоконник и потряс фотографией Джин – возникло впечатление, что она извивается в непристойном танце.
Оттмен стоял возле своей машины. Голова и глаз были у него забинтованы, и полицейская фуражка держалась на затылке. Только шестеро из полицейских были в касках. Рудольф вспомнил, как полгода назад сам наотрез отказал Оттмену в просьбе купить полиции еще две дюжины касок – тогда Рудольфу казалось, что это будет лишним расходом.
Без всякого предисловия Оттмен сказал:
– Ваш секретарь сообщил, что вы прибудете, и мы не предпринимали пока никаких действий. Они держат заложниками Дорлэкера и двух профессоров. Здание было захвачено сегодня, в шесть вечера.
Рудольф кивнул, обводя взглядом фасад корпуса. В одном из окон цокольного этажа он увидел Квентина Макговерна. Макговерн был уже аспирантом и работал ассистентом на химическом факультете. Квентин улыбался из окна. Рудольф был уверен, что Квентин видит его, и чувствовал: улыбка адресована именно ему.
– Что бы еще сегодня ни случилось, Оттмен, – сказал он, – я хочу, чтобы вы непременно арестовали вон того негра, в третьем слева окне цокольного этажа. Его зовут Квентин Макговерн. Если не сумеете взять его здесь, возьмите дома.
Оттмен кивнул.
– Они хотят с вами говорить, сэр. Хотят, чтобы вы пошли к ним обсудить ситуацию.
– Нам нечего обсуждать, – отрицательно покачал головой Рудольф. Он не собирался ни с кем вести переговоры под фотографией своей голой жены. – Идите и очистите здание.
– Это легче сказать, чем сделать, – ответил Оттмен. – Я уже трижды приказывал им выйти, но они только смеются.
– Я сказал, очистите здание. – В душе Рудольфа клокотала ярость. Холодная ярость. Он сознавал, что делает.