В порту стояла тишина, на большинстве яхт огни уже погасли. Томас зевнул, потянулся, встал. Тело его уже не болело, и, хотя он все еще хромал, ощущение, что нога переломана посредине, исчезло. Он не занимался с женой любовью со времени драки и подумал, что сегодня, пожалуй, подходящее время, чтобы вернуться к прерванным удовольствиям, как вдруг увидел машину, быстро ехавшую по пирсу с выключенными фарами. Она остановилась напротив «Клотильды». Дверцы с обеих сторон открылись, и из автомобиля вылезли двое мужчин. Потом еще двое. Последним вышел Данович, с рукой на перевязи.
Если бы Кейт не было на яхте, Томас нырнул бы в воду, и тогда им пришлось бы долго ловить его. Но сейчас он мог только стоять и смотреть на них. На соседних яхтах не было ни души. Данович остался внизу, а трое поднялись на борт.
– Итак, господа, – сказал Томас, – чем могу быть вам полезен?
Что-то тяжелое ударило его по голове.
Он всего один раз ненадолго пришел в сознание. Уэсли и Кейт были в больничной палате возле его постели.
– Больше никогда… – произнес он и снова впал в коматозное состояние.
Рудольф вызвал из Нью-Йорка известного нейрохирурга, и тот был на пути в Ниццу, когда Томас умер. У него был проломлен череп, объяснил хирург Рудольфу, и произошло обширное кровоизлияние в мозг.
Рудольф перевез Гретхен, Джин и Инид в отель и велел сестре не оставлять Джин ни на минуту.
Он сообщил полиции все, что ему было известно; полицейские стали расспрашивать Джин, у нее через полчаса началась истерика, и она не утаила ничего. Она рассказала им про «Розовую дверь», и Дановича задержали, но свидетелей не нашлось, а у Дановича оказалось неопровержимое алиби на всю ту злосчастную ночь.
Наутро после кремации Рудольф и Гретхен съездили на такси в крематорий, и им выдали металлическую урну с прахом брата. Из крематория они поехали в Антиб, в порт, где их ждали Кейт, Уэсли и Дуайер. Джин и Инид остались в отеле. Рудольф решил, что Кейт было бы слишком тяжело стоять в этот день рядом с Джин. «А если Джин и напьется, то сегодня у нее на это есть все основания», – подумал он.
Гретхен, как и все остальные, уже знала правду.
– Том единственный из нас, – сказала Гретхен в такси, когда они пробирались в воскресных потоках транспорта, – в конце концов сумел создать себе жизнь.
– И умер за ту из нас, которая не сумела, – сказал Рудольф.
– Единственный раз ты плохо поступил, когда в одну из ночей не проснулся.
– Да, единственный раз.
И они умолкли, пока не приехали на «Клотильду». Кейт, Уэсли и Дуайер в обычной рабочей одежде стояли в ожидании на палубе. У Дуайера и Уэсли были заплаканные глаза, но на лице Кейт, застывшем от горя, не было даже следа слез. Рудольф поставил урну в рубке, Дуайер взялся за штурвал и включил единственный двигатель. Уэсли втянул сходни и, прыгнув на берег, бросил Кейт на борт два якорных каната. Затем перепрыгнул через отделявшую яхту воду, опустился, как кошка, на палубу и побежал помогать Кейт вытаскивать якорь.
Все было так обыденно, так похоже на все другие времена, когда они уходили из порта, что Рудольфу казалось – вот сейчас из рубки выйдет враскачку Том, покуривая трубку.
Белоснежное, с голубой полосой по борту, маленькое судно вышло из порта при свете утреннего солнца – на открытой палубе нелепо торчали две фигуры в черном.
Все молчали. Они еще накануне все решили. Около часа они плыли на юг, удаляясь от берега. На одном двигателе им было не отойти далеко в море, и береговая линия четко просматривалась за кормой.
Ровно через час Дуайер развернул яхту и заглушил двигатель. В пределах видимости не было ни одного судна, а море застыло в таком глубоком покое, что не слышалось даже всплеска. Рудольф вынес из рубки урну и открыл ее. Кейт принесла снизу сноп белых и красных гладиолусов. Все встали в ряд на корме лицом к бескрайнему пустынному морю. Уэсли взял у Рудольфа урну. Слезы на его глазах уже высохли. На мгновение он неподвижно застыл, потом стал бросать прах отца в море. Это заняло лишь одну короткую минуту. Ветер подхватил пепел и понес его вдаль, пылинки таяли на голубой глади Средиземного моря.