Никто в этой семье не знал, почему его выгнали из дому. Дядя Харольд пытался расспрашивать Тома, но тот уклончиво ответил, что просто у него плохо шли дела в школе – кстати, это вполне соответствовало истине – и отец решил, что для него же будет лучше, если он уедет из дому и сам начнет зарабатывать себе на жизнь. Дядя Харольд был не из тех, кто недооценивает влияние самостоятельной жизни на формирование моральных устоев, тем не менее его удивляло, почему до сих пор Томас не получил из дому ни одного письма, и после звонка Акселя, сообщившего о приезде сына, всякая связь с Порт-Филипом прекратилась. Сам Харольд Джордах был примерным семьянином, обожал своих дочерей и не скупился на подарки жене, чей капитал, что ни говори, помог ему зажить в Элизиуме припеваючи. Говоря об Акселе Джордахе с Томом, дядя Харольд со вздохом отмечал разницу в характере братьев.
– По-моему, – рассуждал дядя Харольд, – это из-за раны. Он тяжело пережил свое ранение, отец Томаса. В нем поднялось что-то нехорошее. Точно до него никто никогда не был ранен.
Во всем отличаясь от брата, Харольд Джордах тем не менее в одном соглашался с ним целиком: немцы по натуре доверчивы как дети и ничего не стоит подбить их на войну.
– Только начнет играть оркестр, они уже маршируют, – говорил он. – А что хорошего в войне? Сержант кричит, а ты топаешь под дождем; спишь в грязи, а не в чистой теплой постели рядом с женой; подставляешь себя под пули совершенно незнакомых людей, а затем, если тебе повезло и ты выжил, остаешься в старой солдатской форме, не имея даже собственного ночного горшка! Война выгодна для крупных промышленников вроде Круппа, поставляющего армии пушки и военные корабли, а для простого человека… – Он пожимал плечами. – Сталинград! Кому это надо? – Будучи немцем до мозга костей, Харольд Джордах, однако, не принимал никакого участия в общественных движениях американских немцев. Ему нравилось жить там, где он жил, быть тем, что он есть, и ни под каким видом он не стал бы вступать в какую-либо организацию, которая могла его скомпрометировать. «Я ни с кем не враждую, – таков был один из основополагающих принципов его жизни. – Ни с поляками, ни с французами, ни с англичанами, ни с евреями, ни с кем… Даже с русскими! Любой, кто может купить у меня машину или десять галлонов бензина и заплатит настоящими американскими долларами, – вот он мой друг».
Томасу жилось в доме дяди довольно спокойно: он соблюдал правила, но держался своей линии, вызывая порой раздражение дяди тем, что сидел без дела в рабочий день, но по большому счету был благодарен за предоставленное убежище. Тем не менее он знал: пристанище это временное, рано или поздно он уйдет отсюда. Пока же торопиться некуда.
Он только собрался достать из пакета второй бутерброд, как к гаражу подъехал «шевроле» выпуска тридцать восьмого года, принадлежавший двум сестрам-близнецам. Том увидел, что в машине сидит только одна из них. Он не знал которая – Этель или Эдна. Как и большинство городских парней, он уже переспал и с той и с другой, но по-прежнему не различал их.
«Шевроле», скрежеща и скрипя, остановился. У родителей близняшек было полно денег, но они говорили, что для шестнадцатилетних девочек, которые еще ни цента не заработали в своей жизни, и старенький «шевроле» более чем хорош.
– Привет, двойняшка, – сказал Том, чтобы не попасть впросак.
– Привет, Том.
Загорелые, с прямыми каштановыми волосами и крепкими пухленькими задиками, близняшки были миловидными девушками с идеальной кожей, будто они только что омылись горной водой. И если не знать, что они переспали со всем мужским населением города, любому было бы приятно показаться с ними на людях.