– Нет, – насторожившись, ответил Рудольф.
– Наверняка есть, только они себя не афишируют. Я имею в виду – враги. Им следовало бы поставить крест ближе к дому, чтобы этот мавзолей тоже сгорел – я был бы счастлив. Ты ничего не пьешь.
– Я пью медленно, – сказал Рудольф.
– Мой дед строил на века, – сказал Бойлен, – вот я и вынужден тут жить. – Он рассмеялся: – Извини, я слишком разговорчив. Но так редко выпадает возможность поговорить с кем-нибудь, кто бы хоть чуть-чуть понимал, о чем ты говоришь.
– Тогда почему вы здесь живете? – с юношеской логикой спросил Рудольф.
– Я обречен, – ответил Бойлен издевательски-мелодраматичным тоном. – Я прикован к этой скале, и орел клюет мою печень. Ты знаешь, откуда этот образ?
– Прометей.
– Скажите пожалуйста! Вы тоже проходили это в школе?
– Да. – Ему хотелось добавить: «Я еще и не то знаю, мистер».
– Бойся привязанности к семье! – воскликнул Бойлен. Он уже допил свое виски и подошел к бару налить себе еще. – Надо осуществлять их надежды. На тебя давит бремя обязательств перед семьей, Рудольф? У тебя есть предки, чаяния которых ты не смеешь не оправдать?
– У меня нет предков.
– Настоящий американец, – заметил Бойлен. – А вот и сапоги.
В комнату вошел Перкинс, неся высокие болотные сапоги, полотенце и пару светло-голубых шерстяных носков.
– Положите все, пожалуйста, Перкинс, – сказал Бойлен.
– Хорошо, сэр.
Перкинс поставил сапоги возле Рудольфа, полотенце повесил на ручку кресла, а носки положил рядом на край стола.
Рудольф снял свои мокрые заштопанные носки и хотел сунуть в карман, но Перкинс тут же забрал их. Рудольф не понимал, что Перкинс станет делать в таком доме с парой мокрых, заштопанных бумажных носков. Он вытер ноги полотенцем, пахнувшим лавандой, и надел принесенные ему носки. Мягкая шерсть. Он встал и натянул сапоги. На одном колене зияла треугольная дырка. Рудольф решил, что будет невежливо на это указать.
– Точно по мне. – Пятьдесят долларов, подумал он. Не меньше. В этих сапогах он чувствовал себя почти д’Артаньяном.
– Я купил их, кажется, еще до войны, – сказал Бойлен. – Когда от меня ушла жена, я думал, что начну рыбачить.
Рудольф бросил на Бойлена быстрый взгляд, проверяя, не шутит ли он, но в глазах его собеседника не было ни искринки юмора.
– Для компании завел собаку, огромного ирландского волкодава. Отличный пес. Он у меня пять лет был. Мы друг к другу необыкновенно привязались. А потом кто-то его отравил. Вместо меня. – И Бойлен коротко рассмеялся: – Да, у меня, должно быть, есть враги. А может, он просто гонялся за чьими-нибудь курами.
Рудольф снял сапоги и держал их, не зная, что с ними делать.
– Положи их куда-нибудь, – сказал Бойлен. – Перкинс перенесет их в машину, когда я повезу тебя домой. Боже, да они, кажется, порваны! – воскликнул он, увидев дырку.
– Ничего, я отдам их в починку, – поспешно сказал Рудольф.
– Нет, я попрошу Перкинса, и он сам приведет их в порядок. Он обожает чинить. – Это прозвучало так, будто Рудольф лишит Перкинса величайшего удовольствия, если будет настаивать на том, чтобы самому починить сапоги. Бойлен снова подошел к бару и добавил себе виски. – Хочешь посмотреть дом, Рудольф? – Бойлен все время называл его по имени.
– Да, – ответил Рудольф. Ему было любопытно, что Бойлен называет оружейной. Он видел только одну оружейную – в Бруклине, на легкоатлетической встрече.
– Идем. Это поможет тебе, когда ты сам станешь предком. Будешь знать, как досадить своим потомкам. Возьми с собой свой стакан.
В холле стояла большая бронзовая скульптура – тигрица, вцепившаяся когтями в спину буйвола.
– Искусство… – задумчиво произнес Бойлен. – Будь я патриотом, мне следовало бы отдать ее переплавить на пушку. – Он распахнул створки огромной двери, украшенной резными купидонами и гирляндами. – Бальный зал. – И включил там свет.
Комната была, пожалуй, не меньше гимнастического зала в их школе. С высокого потолка свисала закутанная в простыню огромная хрустальная люстра. В люстре горело лишь несколько лампочек, и свет сквозь простыню был мутный и слабый. Вдоль отделанных расписанными деревянными панелями стен стояли ряды стульев, накрытых чехлами.
– Отец мне рассказывал, что мать однажды пригласила сюда на бал семьсот человек. Оркестр играл вальсы. Двадцать пять вальсов подряд. Ничего себе, правда? Ты все еще играешь «У Джека и Джилл»?