Близость к Баннермэну помогла ей различить сияние власти истинного богатства. Его имя было связано с бесконечным списком фондов, институтов, пожертвований, трестов, культурных учреждений, больниц, медицинских исследовательских центров, и парков. Ни один президент-республиканец не мог противостоять звонку главы семьи, которая год за годом, с начала века делала самые большие пожертвования Республиканской партии, ни один художник не закрыл бы дверь перед представителем Фонда Баннермэнов, содержавшем сотни деятелей искусства, и благодаря чьим дотациям музеи могли продолжать работу, ни один глава правительства не мог игнорировать просьбы почетного президента Фонда Медицинских Исследований имени Элизабет Патнэм Баннермэн, строившем больницы и обучавшим врачей по всему миру, и финансировавшим исследования по всем основным заболеваниям, и даже Папа Римский не был недостижим для человека, чья щедрость в отношении всех религиозных организаций была хорошо известна, при условии, что тот не потребует превращения епископальной церкви в господствующую.
Иногда, когда они кружили по городу от одной чердачной студии к другой, от галереи к галерее, он рассказывал ей о памятниках могущества Баннермэнов, мимо которых они проезжали – большинства из них она никогда не замечала раньше. Ему было гораздо легче говорить о богатстве, чем о себе и своих детях, и порой ей казалось, что она в каких-то отношениях з а м е н я е т ему детей, как если бы он решил растолковать ей все, связанное с состоянием, поскольку Патнэм и Сесилия этим не интересовались, а интерес Роберта имел самые дурные причины.
Она ожидала, что он будет сохранять тайну в вопросах бизнеса, только потому, что он создал себе репутацию в высшей мере скрытного человека, но он рассказывал ей все, показывая письма и документы, объясняя их, давая понять причины своих решений.
Сначала ей казалось, что он просто хочет произвести на нее впечатление – доказать, что он не просто богатый старик, которому нечем заняться, как многие думали, не безмозглая дутая фигура, как, похоже, считали многие его родственники, но, каковы бы ни были его мотивы, она ошиблась. Подобные мелочи его не беспокоили. Она решила, что это просто симптом одиночества, потребность разделить с кем-то свои интересы, как у любого бизнесмена, у которого дети не пошли по его стопам.
Однажды, когда автомобиль свернул на Пятую Авеню, он указал в сторону здания Бергдорфа Гудмана.
– Здесь Кир построил свой первый особняк, – сказал он. – На углу Пятой Авеню и Пятьдесят девятой стрит, напротив отеля "Плаза". Тогда это было слишком далеко от верхней части города – просто вызывающе. Это был огромный дом, занимал почти полквартала, вместе с садами и конюшнями. Его снесли до моего рождения.
– Он не мог жить там долго.
– Он и не жил. Коммерция преследовала Кира. Магазины, офисы. Днем – дорожные пробки. Проститутки по вечерам. Он чувствовал, что район стал "нездоровым", по его собственному выражению, поэтому продал дом и купил другой, выше по Пятой Авеню, рядом с Фриком. Там у него был огромный орган в гостиной, годившийся для собора, и органист играл ему перед обедом, а в теплице росли апельсиновые деревья. Все это тоже исчезло. Однако э т о т дом, по крайней мере, я помню. Я там родился и рос, и пил на завтрак апельсиновый сок с деревьев Кира. Вокруг дома была ограда пятнадцати футов высотой, из кованого железа, с острыми, как копья, шпилями. В детстве это производило на меня сильное впечатление. Я думал, она для того, чтобы держать нас в н у т р и, как тюремная стена, и смотрел сквозь ограду на улицу, словно узник. Я не понимал, что Кир хотел держать других с н а р у ж и – он по-настоящему боялся ярости толпы, возможно, потому, что он так часто возбуждал ее сам на шахтах Запада. И поэтому содержал армию агентов Пинкертона…