Он остановился у витрины магазина, дождь струился по его лицу.
– Моя проклятая семья, – вздохнул он. – Конечно, мне не следует говорить так, поскольку ты теперь практически к ней принадлежишь.
– Вовсе нет.
– Ну, не совсем. Проблема в том, что ты наполовину внутри и наполовину снаружи.
– Я наполовину внутри?
– Так я считаю, – твердо сказал он. – Если только ты не собираешься упаковать чемоданы и уйти.
– Я еще даже не вошла.
– Можно считать, что вошла. Или почти.
– Артур, если ты собираешься представить меня своим родным, то я еще не готова.
– Они, вероятно, тоже не готовы. Но в конце концов – ладно, посмотрим. Мне следовало бы показать тебе Кайаву. Прошло много времени, с тех пор, как я сам там был.
– Мне бы хотелось посмотреть на нее, но Артур, я не могу себе представить, чтоб твоя мать стала расстилать передо мной ковровую дорожку.
Он рассмеялся.
– Ты чертовски права. Проклятье! Знаешь, хотел бы я иметь такую семью, как у тебя. Держу пари, что твой отец не стал бы разбираться с подобной ситуацией больше одной минуты.
– Да, это трудно представить.
– Конечно, – сердито сказал он. – Невозможно представить. Уверен, е г о дети ходили по струнке. Я знаю фермерские семьи, несколько их еще живет возле Кайавы, слава Богу. "Жалеешь розгу – испортишь младенца". Бьюсь об заклад, ты всегда слушалась в детстве своего отца.
– Да, – тускло ответила она. Кстати, это была правда. Она потянулась и коснулась его руки, что заставило его дернуться, как от легкого удара электричеством. – он все еще нервничал из-за небольших проявлений интимности на публике, хотя теперь и меньше. – Да, – продолжала она. – Я всегда делала то, что он велел, пока не выросла.
Его рука была холодной и мокрой. Ей хотелось увести его в машину. На миг у нее мелькнула мысль, что сейчас – самое время рассказать ему правду о своей семье, и о том, какие бывают последствия, когда ты делаешь все, что тебе велено. Но у нее не хватило храбрости – не здесь, а может, и нигде.
Иногда по ночам, когда они вместе лежали в постели, она чувствовала, что соскальзывает на грань откровенности, но он тогда, как правило, уже начинал засыпать, а она вовсе не жаждала разбивать создавшийся настрой.
Не было ни подходящего времени, ни подходящего места, и возможно, никогда не будет. Она решила – пусть все остается, как есть. Пусть он завидует ее семье. Он не больше хочет увидеть то, что от нее осталось, чем она – быть представленной его родным. И лучше им обоим придерживаться этого пути.
– О, даже Роберт в д е т с т в е был вполне послушным, – сказал он, покачивая головой. – Это не в счет. – Затем он улыбнулся. – Опять я за свое. Обещаю до конца дня больше не говорить о своей семье.
Дождь уже хлестал вовсю. День был мрачный, гнетущий. Даже Артур был сыт им по горло. Они сели в машину, хотя до офиса Саймона оставалось всего несколько кварталов. Она заставила себя сосредоточиться мыслями на работе, и с удивлением обнаружила, что нетерпеливо смотрит вперед, спеша вернуться. В некоторых отношениях Артур был наименее требовательным из мужчин, но когда она была с ним, то замечала, что ведет себя в точности, как покорная своему долгу дочь. И хотя она не то чтобы обижалась на это – в конце концов, это была ее вина, не его, – ей это вовсе не нравилось.
– Встретимся вечером, – сказал он. Это не был вопрос. У нее колыхнулось желание ответить "нет", просто чтобы посмотреть, что воспоследует, но, по правде говоря, у нее не было на вечер никаких планов, и какой смысл сидеть дома с банкой плавленого сыра и стопкой журналов, только, чтобы преподать ему урок? За последние несколько месяцев его планы стали ее планами – она привыкла строить их в соответствии с его расписанием. Наверное, подумала она, это и означает – быть любовницей, как ни раздражало ее это определение Саймона.
Она поцеловала его и выскочила на мокрый тротуар, прежде чем Джек успел выйти и открыть перед ней дверь. Хоть раз, говорила она себе, она обязана сказать "нет", но когда она обернулась у подъезда, чтобы помахать на прощанье, и увидела, как он смотрит на нее, одиноко сгорбившись на переднем сиденье машины, показавшись внезапно усталым и сильно постаревшим, она поняла, что не решится. Он нуждался в ней, и доверял ей. Немногие были способны на это, кроме отца.