Она старалась не думать, куда это ее завело.
* * *
– Вот он идет, – прошептал Саймон. – Барышников от ресторанных застолий.
В его голосе слышался оттенок зависти, пока он наблюдал за сэром Лео Голдлюстом, движущемся по гриль-залу "Времен года", подобно кораблю на всех парусах. Сэр Лео пересек зал, дабы выразить уважение Филипу Джонсону, остановился у стола Крэнстона Хорнблауэра, склонив выю в знак глубочайшего почтения перед великим коллекционером и покровителем искусства, прошел, нагнувшись, вдоль ряда банкеток, целуя руки дамам и пожимая мужчинам, словно выставлялся в президенты какой-нибудь Центрально-Европейской страны, затем прошествовал по центральному проходу, рассыпая пригоршни свежайших лондонских сплетен, будто человек, раздающий детям конфеты на Хэллоуин, сделал пируэт и, наконец, причалил к столику Саймона, хотя на мгновение казалось, что он собирается пройти мимо, или просто задержался, чтобы бросить несколько слов, перед тем, как продолжать шествие. Вместо этого он набрал полную грудь воздуха и плюхнулся на банкетку рядом с Алексой, отчего сиденье сразу прогнулось на несколько дюймов.
– Как прекрасно видеть стольких друзей, – заявил он, промокая лицо шелковым носовым платком.
– Я не знал, что Филип Джонсон – ваш друг, – сказал Саймон.
– Он не б л и з к и й друг, -вывернулся сэр Лео. но вполне естественно выразить ему уважение.
Алекса догадалась, что Голдлюст, возможно, даже не знаком с Филипом Джонсоном. Он просто узнал знаменитого архитектора, и нахально прервал его ланч.
Ей никогда не надоедало наблюдать Лео Голдлюста за работой. Он был похож на директора круиза, поставившего целью превратить в сенсацию даже самое мелкое происшествие, а самого себя поставить в центр внимания. Годами Голдлюст был проводником Саймона по извилистому лабиринту европейского искусства – за приличную ежегодную оплату, конечно, плюс проценты с каждой заключенной сделки – условия, которые, сильно подозревала Алекса, Голдлюст заключил с большинством конкурентов Саймона. Знания его были бесценны, поэтому Саймон, как правило, избегавший ланчей, поскольку редко выбирался из постели раньше двенадцати, как минимум, настоял на том, чтобы пригласить Голдлюста в ресторан. Алексу он привел с собой потому, что Голдлюст любил привлекательных женщин, или, во всяком случае, любил, чтоб его видели в их обществе. Возможно, тот предпочел бы знаменитость, или жену какого-нибудь богача, но он принадлежал к поколению, которое привыкло брать то, что дают, и с этим работать.
Он поцеловал ей руку, похвалил ее наряд, сделал краткий обзор последних парижских коллекций, с обязательным отступлением по части денежной выгоды и направления идей ведущих кутюрье, которые все, естественно, были его "дражайшими, б л и з к и м и друзьями", галопом изложил пару историй, сколько миссис Аньелли потратила на Валенсиагу, и что виконтесса де Рибье ("милая Франсуаза") сказала Иву Сен-Лорану, и, воздав таким образом, дань Алексе, перешел к делу. Нужно отдать ему должное. Попади он за соседний стол, где сидел кардинал О’Коннор, и он, возможно, точно так же свободно болтал о коллегии кардиналов. Когда доходило до разговоров, он был как бродячий торговец, у которого для каждого ребенка есть своя игрушка.
– В последнее время вы много покупаете. – Он произносил "бного".
Саймон пожал плечами.
– Спрос растет.
– Кто-то п о д н и м а е т спрос.
– Арабы. Нью-Йоркская арбитражная группа. Да мало ли кто. Новые деньги всегда означают новых коллекционеров.
– Арабы, мой мальчик, покупают картины импрессионистов, и прячут их, потому что их религия запрещает изобразительное искусство. Если поедешь в Эр-Рияд, тебя как-нибудь отзовут в сторонку и покажут своего тайного Гогена, точно также, как викторианский хозяин показал бы в своей библиотеке тайный кабинет с порнографией. Не представляю, чтоб они стали коллекционировать современную живопись. Большие "ню" – вот что им нравится.
Он улыбнулся и замахал рукой высокому человеку, который прошел мимо без малейших признаков узнавания.
– Мой старый друг Джон Фейрчайлд, – заявил Голдлюст. – Я должен позвонить ему пока я здесь, иначе он никогда меня не простит.
Он перенес внимание на меню и приступил к заказу. Голдлюст Был посвящен в рыцари королевой, для которой определял подделки в королевских собраниях картин, но титул не избавил его от привычки стремиться попользоваться выгодой обеда за чужой счет.
– И, поскольку мы коснулись этого предмета, мой мальчик, – пробормотал он, изучив список вин через монокль в золотой оправе и заказав на гнусавом французском дорогостоящий кларет, – я все думаю, что существует акула, которая заглатывает мелкую рыбешку, – продолжал он. – Кто-то заплатил четверть миллиона ф у н т о в – не долларов, заметьте себе! – за триптих Венэйбла Форда. Три огромных панели, друзья мои, просто з а л я п а н н ы е краской, и все.