– Ты его недооцениваешь. Никогда так не делай. Роберт хитер, коварен и безжалостен. Когда я выставлялся в президенты, то предоставил ему руководство в центральных районах моей кампании. Он нанял банду кубинцев, бывших агентов ЦРУ, и настоящих головорезов. А те, если угодно, работали вместе с компанией проституток, чтобы подставить делегатов Никсона и Рокфеллера.
Она хихикнула.
– Не вижу здесь ничего забавного, – с некоторой чопорностью сказал Баннермэн.
– Мне это показалось забавным. Конечно, я понимаю, что это была о ш и б к а.
– Ошибка? Это было б е з з а к о н и е. И рано или поздно вышло бы наружу. Что, разумеется, и случилось. Это совсем не то, что если бы то сделал какой-нибудь зарвавшийся руководитель кампании, чиновник вроде Холдемана или Эрлихмана. Ответственность нес мой собственный сын. И чем больше я заявлял, что ничего об этом не знал, тем больше выглядел лжецом или идиотом. Я мог бы это пережить, такое случается с политиками, но, как и во всех других интригах Роберта, дело кончилось трагедией.
– Трагедией?
Один из делегатов покончил с собой, когда узнал, что они записали его… хм…свидание. Бросился с балкона своего номера и утонул в бассейне.
Она почувствовала холодную дрожь.
– Это ужасно. Но Роберт не мог знать, что случится.
– Он мог догадаться. Дело не в том, что он не представлял себе последствий – он слишком умен. Но его это не волновало. Уверен, что смерть человека для него ничего не значит.
– А что ты сделал?
– Я скрывал его участие, как мог. Мне стыдно признаться, но я всегда так поступал. Кубинцы всплыли снова, по иронии судьбы, работая на Никсона – их поймали на Уотергейтском деле. Мне следовало бы умыть руки, но я не мог вынести мысли, что мой сын будет опозорен в глазах всего мира.
Она обняла его. Если она что-то и узнала о нем, – так то, что он испытывал глубокую нужду в физических выражениях привязанности, но при том болезненно на них реагировал. Сначала она решила, что он не любит, чтобы до него дотрагивались, но потом поняла, что он просто не п р и в ы к к этому, укрывшись скорлупой своего достоинства. Как обычно, он напрягся в ее объятиях, потом расслабился.
– О черт, – пробормотал он. – Мне следовало понять, что все складывается слишком хорошо.
– Пожалуйста, не говори так.
– Это относится не к тебе. Я уверял себя, что обстоятельства изменились. И ошибся.
– Нет, они изменились. Для меня.
– И для меня, дорогая. Я имею в виду, что Роберт не изменился.
– Он, может быть, никогда не услышит о нас. Лео Голдлюст, вероятно, просто блефует. И действительно, что он может сказать? Что тебя видели в городе с молодой женщиной? Что ты все еще помышляешь о музее? Не думаю, чтобы какое-нибудь из этих известий могло потрясти Роберта.
– Ты не з н а е ш ь парня, – мрачно сказал Артур. – Я, наконец, изведал немного счастья в жизни, благодаря тебе, и сделаю все возможное, чтоб его защитить.
– Ты ведь, конечно, не собираешься заключать сделку с Лео Голдсмитом?
– Собираюсь.
Она была потрясена. Артур Баннермэн казался ей символом прямоты, человеком, неспособным ни на какие моральные компромиссы, другими совершаемые каждый день.
Он закашлялся, хватил ртом воздух, и закашлялся снова, на сей раз, похоже, не в силах остановиться. На миг она подумала, что он может подавиться, и начала колотить его по спине, пока он слабо не махнул ей рукой – хотя пытался ли он велеть ей перестать или бить сильнее, она не догадывалась. Его лицо побагровело, стало почти пурпурным, глаза приобрели блуждающее выражение, затем дыхание стало медленно, с болезненными усилиями восстанавливаться. Хотела бы она уметь оказывать первую помощь. Почему такие вещи всегда понимаешь слишком поздно? Баннерман вытер лицо носовым платком из нагрудного кармана.
– Со мной все в порядке, – простонал он. – Прекрати меня бить.
– Я только старалась помочь. Ты у в е р е н, что все в порядке?
– Я так сказал, разве нет? – он все еще дышал тяжело, со стоном и покашливанием, но цвет лица возвращался к нормальному. Он был вне себя. Он ненавидел мелкие унижения жизни, и как-то признался ей, что на банкетах во время своей президентской кампании не ел ничего, кроме овощей и хлеба, потому что боялся подавиться цыплячьей косточкой или куском мяса перед сотнями людей и телевизионными камерами. – Стакан воды, пожалуйста, – слабым голосом попросил он.
Она встала и принесла ему воду.
– Ты ляжешь в постель, – твердо заявила она. – Н е м е д л е н н о!
– Ничего подобного.
– Н е м е д л е н н о, Артур. Я так сказала.
– Ну, ладно, – согласился он. – Только ради мира и спокойствия. – Он сделал вид, что подчиняется ее капризу, но она поняла, что он испытывает облегчение. Он х о т е л лечь в постель и отдохнуть при условии, что может притвориться, что он просто успокаивает ее, а не подчиняется собственной слабости. Он встал, неуверенной походкой прошел в спальню, и со вздохом облегчения улегся на кровать.