– Может, тебе лучше раздеться? – спросила она, следуя за ним.
– Не обязательно. Я просто полежу несколько минут, переведу дыхание. Нам нужно пойти пообедать. Ты, должно быть, умираешь с голоду.
– Не умираю. Я даже не хочу есть. А ты останешься в постели. Раздевайся, или я сама буду раздевать тебя.
– Не будь смешна. Я не ребенок. Могу раздеться сам.
– Так сделай это. – Она никогда не говорила с ним так раньше, и, к ее удивлению, в ответ он не рассердился.
Он с усилием сел, и стянул ботинок, не потрудившись даже расшнуровать его. Казалось, это заняло у него века. Она села рядом на постели и расшнуровала другой ботинок, не услышав никаких протестов, затем сняла с него пиджак. Его дыхание все еще было хриплым, и порой он сдерживал его, словно пытаясь предотвратить новый приступ кашля. Теперь он прекратил всякое сопротивление, и не слишком помогал.
Она редко раздевала мужчин – обычно мужчины хотели раздевать ее – и премудрости мужской одежды были ей незнакомы. Одно дело – помочь мужчине стянуть джинсы и свитер, и совсем другое – сражаться с туго завязанным галстуком Артура, запонками, жилетом и подтяжками. Ее удивило количество пуговиц. Она всегда считала, что мужская одежда устроена разумнее женской, но борьба с застежками на его рубашке и жилете заставила ее изменить мнение на сей счет. Он со стоном поднял руки, чтобы она могла стянуть с него рубашку и майку, затем улегся, пока она стаскивала брюки. Она отвернула одеяло, помогла ему подвинуться, потом укрыла его.
– Сколько суеты из-за несчастной простуды, – сказал он, – но явно неискренне. Он был вполне счастлив, очутившись, наконец, в постели, смирившись с неизбежным.
– Это не просто простуда. Это может быть грипп.
– К черту грипп. Стоит только как следует выспаться, и я буду свеж, как огурчик. – Он попытался бодро улыбнуться ей, но ничего не получилось. На его лице промелькнул слабый намек на улыбку, но он, казалось, был слишком слаб, чтоб придать ей хоть какую-то убедительность.
– Нужно измерить тебе температуру.
– У меня никогда не бывает температуры. Все это чепуха. Прекрати разыгрывать сестру милосердия, лучше просто побудь со мной.
– Я сделаю лучше, – сказала она, и, легко выскользнув из платья, одним быстрым движением стянув колготки, оказалась рядом с ним в постели. Все-таки есть преимущества в том, чтобы быть женщиной!
Она почти ожидала, что он будет гореть в лихорадке, но, однако, он был таким холодным, что она инстинктивно обняла его, чтобы согреть. Ему, казалось, было это приятно, и через несколько минут он, похоже, задремал. Едва она решила, что он спит, на него снова накатил приступ кашля, на сей раз менее сильный. Она помогла ему сесть и подсунула под спину пару подушек, пока он пил воду.
– Я чувствую себя, как чертов инвалид, – пожаловался он.
– Ну, ты не инвалид, но пользуйся его привилегиями, пока можешь.
Он усмехнулся.
– Хотел бы я думать так же. – Он повернулся к ней. – Ты считаешь, я преувеличиваю все, связанное с Робертом?
Именно так она и считала – и еще хотела, чтоб он побольше думал о ней и поменьше о Роберте. Но она покачала головой.
– Нет, нет, уверяю тебя… но это нелегко понять. Родители всегда преувеличивают в ту или иную сторону. Их дети вечно либо дьяволы, либо ангелы. Из того, что ты рассказала, следует, что твой отец считал тебя ангелом, когда же он обнаружил, что ты совершенно нормальная юная девушка, он был разгневан и разочарован.
– Ну, это не совсем верно. – Не настал ли момент рассказать ему правду – спросила она себя, – но не была вполне уверена. Может быть, лежа в постели, когда он плохо себя чувствует, представится подходящее время, чтобы покончить с недоговоренностью раз и навсегда… Но прежде, чем она могла собраться с мыслями, Баннермэн вернулся к теме, которая, казалось, интересовала его больше.
– Это все моя вина. Я отдавал Роберту предпочтение перед остальными детьми. В нем всегда было заложено б о л ь ш е – не больше от меня, я не это имел в виду – но больше силы, больше энергии, остроты ума. Когда он был ребенком, то идеализировал меня – он ожидал от меня большего, чем я сам. Когда я был с Робертом, то не мог позволить себе малейшего проявления страха или неуверенности, потому что знал – он будет разочарован. Вспоминаю, как однажды на охоте я перепрыгнул на коне через чертовски высокую каменную стену, не имея никакого представления, что с другой стороны, только потому, что Роберт смотрел на меня и мог расстроиться, если бы я объехал стену, как все остальные – вполне разумно, между прочим. Помню, как подумал: "Мой Бог, я собираюсь убиться, только для того, чтобы Роберт мог мной гордиться!" – Он перевел дыхание. – Мне было ужасно стыдно за подобные мысли, но когда я увидел его верхом на пони, вижу как сейчас, – и его ярко-синие глаза смотрят прямо на меня, полные гордости и возбуждения, но есть в них что-то еще, нечто мрачное…