Но он все еще не спал.
– Не забудь мне напомнить, – хрипло прошептал он.
– О чем?
– Первое, что нужно сделать утром – проследить, чтобы Лео Голдлюсту предложили работу, которой он хочет.
– Ты сделаешь его директором своего музея?
Она услышала, как он тихо засмеялся, потом перевел дыхание.
– Нет, но намека будет достаточно.
– Что ты ему скажешь?
– Я? – Он, казалось, удивился. – Я ни слова не скажу, любимая. Дела так не делаются, ты должна научиться. – Он взял ее за руку и крепко сжал. – Артур Баннермэн, – произнес он, называя себя в третьем лице, как бывало, когда он объяснял, что он может, и что и не может сделать, – никогда не говорит ни с кем напрямую о подобных вопросах. Кто-нибудь позвонит сэру Лео, и даст понять, что я бы хотел повидать его по возвращении из Каракаса. Будет брошен намек на весьма значительный пост в будущем. Голдлюст сообразит. Если он будет выказывать какие-то признаки нетерпения, без сомнения, мы подыщем ему теплое местечко в Фонде, скажем, поручим поиск достойных европейских художников. Приличный гонорар, дорожные расходы, временами небольшие премиальные, только, чтобы подогреть его аппетит… Зачем покупать человека, когда его можно нанять? – У него вырвался смешок, снова перешедший в кашель.
Эта сторона характера Артура редко проявлялась в ее присутствии. Она всегда считала его прямодушным "белым англосаксом, протестантом", пропитанным достоинством и моралью до мозга костей, каким он и любил себя выказывать. Но он мог, когда хотел, быть хитрым и коварным, тем более, что, как бы он ни поступал, он был твердо убежден, что действует в соответствии со своими принципами. Она проштудировала все книги о Баннермэнах, какие могла, и с удивлением обнаружила, что в среднем возрасте, в эпоху "холодной войны", Артур был связан с ЦРУ, хотя он редко упоминал об этом. Он осуществлял тайную связь между миром шпионажа и миром большого бизнеса, академическими кругами, фондами и старой денежной аристократией Северо-Востока, был одним их тех "умных людей", с которым советовался каждый президент. Имя Баннермэна использовалось, чтобы прикрыть интриги и заговоры, поддержать "дружественных" латиноамериканских диктаторов, и свергнуть "недружественных", убедиться, что "правильные" политики в Европе (антикоммунисты) получают теневую оплату своих кампаний. Исследовательские гранты Баннермэна выделялись таким многообещающим молодым выпускникам университетов, как Генри Киссинджер, Герман Кан и Збигнев Бзежинский, Баннермэн финансировал консервативные учебные заведения, правые газеты и журналы по всему миру, бесконечные гражданские комитеты в поддержку мировой демократии, в случаях с шахом Ирана, президентом Маркосом на Филиппинах и генералом Хименесом в Венесуэле.
Артур Баннермэн всей душой любил грязные трюки, при условии, что они совпадают с патриотическими интересами, а также, не сомневалась Алекса, если они действуют в интересах семьи. Стал бы он осуждать интриги Роберта на конвенции в Майами, при том же злосчастном итоге, если бы они были направлены против леваков, поддерживающих Фиделя Кастро, или тех, кто строил планы против делегатов-республиканцев? Нет, решила она.
– Звучит так, будто ты собираешься заставить беднягу есть у тебя из рук.
Он зевнул. Голос его уже стал сонным.
– Да. Действуй за сценой, как Кир. Бери то, что ты хочешь, раньше, чем другие даже узнают, что ты хочешь. – Он коротко всхрапнул, ком в груди затруднял его дыхание. Его глаза были закрыты, и она с трудом разбирала, что он говорит. – Тебе нужно учиться… – ей послышалась нота настойчивости в его голосе. – Тебе нужно научиться защищать себя… лучше, чем я… надеюсь, что ты поймешь… надеюсь, что ты простишь…
Его голос упал, смешиваясь с дыханием, он, наконец, погрузился в сон, оставив ее гадать, как ей уснуть самой – было вряд ли позже восьми или девяти часов вечера, встать или даже двинуться она не могла, не разбудив его. Лежа в темноте, она размышляла, с кем он разговаривал. С Робертом? С самим собой? С кем-то из других детей? И за что он хотел прощения?
Он заворочался, и она нежно погладила его. Лучше всего для него сейчас выспаться. Затем, совершенно отчетливо, словно во сне, он сказал:
– Прости, Александра, но это единственный выход.
Она не спала полночи, думая об этих словах, но утром здоровье его, казалось, восстановилось, и он совсем не помнил ни то, что ему снилось, ни то, что он говорил.