– Я не смущаюсь. Я просто не знаю, что сказать.
– Почему бы не попробовать просто сказать "да"?
– Это не так легко. – Ей хотелось, чтоб у нее было время подумать, но она знала, что его нет.
– Из-за разницы в возрасте? Я понимаю – это проблема. Когда тебе будет тридцать пять лет, мне, Господи помилуй, будет с е м ь д е с я т п я т ь! А мужчины в нашем роду живут долго. Ты сама можешь состариться, прежде, прежде чем станешь богатой вдовой.
– Нет, дело в этом. Меня не волнует, сколько тебе лет, и я хотела бы выйти за тебя. Но меня пугают твои родные. Я не знаю, смогу ли я с ними общаться. Или даже, захочу ли пробовать.
– Тебе не нужно иметь дело с ними лично. Для этого есть я. Нет необходимости даже часто их видеть. И, знаешь ли, есть вещи похуже, чем стать одной из Баннермэнов.
– Но это ведь не то же, что войти в семью, живущую по соседству. Это все равно, что войти в королевский дом. Мне придется жить в соответствии с представлениями, что положено или не положено Баннерэнам. Это как жить в стеклянном шаре, напоказ.
– Даю тебе слово, что постараюсь облегчить тебе это, как могу. В любом случае, как только будущее состояние определится, нет никаких оснований, чтоб мы не могли вести спокойную и счастливую жизнь вдали от публики. Мне нужно много сделать. Я построю свой музей – мы можем совершить это вместе. Будем путешествовать, радоваться жизни, делать, что пожелаем…
– Тебя послушать, Артур, так все просто. Но это не так. К тому моменту. как новость станет известна, на меня обрушится пресса. Они опросят всех, кого я когда-либо знала, подхватят сплетни, каждый кусок грязи, какой смогут найти..
Он пожал плечами.
– Пусть их. Меня это нисколько не тревожит, не должно тревожить и тебя.
Она с трудом сглотнула. Если когда-нибудь должен был настать подходящий миг рассказать ему правду, то безусловно, вот он. Но она не смогла заставить себя сделать это, не находила правильных слов.
– Артур… я делала то, что не должна была делать… то, чего стыжусь… – прошептала она.
Лицо Баннермэна потемнело, подбородок яростно оттопырился.
– Меня это не волнует, и я не хочу этого знать! И кто, черт побери, безупречен? Ты будешь моей женой. Ничего больше для меня не имеет значения. Это понятно?
Она была одновременно изумлена и испугана его вспышкой – испугана ее физическими последствиями, далеко превышавшую краску в лице и повышенный тон. Его руки затряслись, губы приняли тот же синеватый оттенок, что она замечала в Мэйне, и он, казалось, борется с удушьем.
Каждая возможная проблема этого брака промелькнула в ее сознании, как предупредительный сигнал, яростно мигающий в темноте. Его дети будут изо всех сил противиться этому браку, устрашающая миссис Баннермэн ( она уже догадывалась, что может быть только о д н а миссис Баннермэн, и это будет не она) возненавидит ее с первого взгляда, она будет задавлена обязанностями, с которыми не желает управляться, и к которым совсем не готова: богатство, дома, слуги, семейные проблемы… А как насчет ее прошлого? Что бы Артур сейчас ни утверждал, он вовсе не обрадуется, если все откроется – не говоря уж о том, что скажут его родные.
– Проклятье, Алекса. Я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Ты обязана ответить мне. Да или нет?
Она слышала его голос сквозь глухой туман страхов, слышала и знала, что пути к отступлению отрезаны. Если она откажет, он, возможно, простит ее, но их связь никогда не будет прежней. С одной стороны она была в ярости, за то, что он без предупреждения изменил их отношения, но с другой понимала, что он предлагает ей единым шагом достичь богатства, безопасности, положения в обществе, власти делать, что бы она не пожелала – все это он протягивает ей на серебряной тарелочке. И кроме того, она его любит, напомнила она себе. Это главное, нет, е д и н с т в е н н о е, что, в конечном счете, имеет значение.
Она и раньше шла на риск, но никогда – на такой. Были сотни, возможно, тысячи причин, чтобы сказать: "нет". Вместо этого она услышала свой слабый, тихий голос, произносящий:
– Да.
* * *
Когда Артур Баннэрмэн хотел чего-то достичь, он достигал этого быстро.
Во вторник, на другой день после того, как он сделал ей предложение, утро он провел в кабинете Гарвард-Клуба, перекусил наскоро вместе с Бакстером Троубриджем, которого отыскал, естественно, в баре, нанес личный визит управляющему отделения Рокфеллеровского центра в "Морган Гаранти", сделал из офиса этого джентльмена несколько телефонных звонков, и заехал домой, чтобы переодеться перед встречей с Алексой на квартире в Фонде. Все это он рассказал ей, когда они обедали в "Лютеции", сидя за угловым столом, заботливо укрытым от зала ширмой.