– Это как дурной сон, – сказала она. – Мне все кажется, что я сейчас проснусь н пойму, что ничего подобного на самом деле со мной не происходило.
– Совершенно верно, – скорбно произнес де Витт, приподняв брони. Выражение его лица пристало бы могильщику, выражающего соболезнование человеку, который заказывает похороны по самому дешевому разряду, – это весьма неприятно.
– Неприятно? – Слово отнюдь не показалось ей уместным, а се нервы и так были на пределе. Де Витт попробовал подобрать другое.
– Огорчительно? – сделал он новую, более удачную попытку. – Болезненно, – с довольным видом заключил он, словно поздравил себя с тем, что нашел наконец верное слою.
– Конечно, это болезненно, с точки зрения моей клиентки, – отрывистобросил Линкольн Стерн, словно Алексы здесь не была н в помине, Стерн использовал любую возможность, чтобы помешать ей говорить самой, и ее это уже начинало раздражать.
Де Витт презрительно фыркнул.
– Без сомнения. И для всей семьи тоже. Не сесть ли нам?
Они сели – Алекса и Стерн на софу, де Витт, через кофейный столик от них, в антикварное кресло, казавшееся для его габаритов слишком маленьким н хрупким. Его костлявые колени задрались в мучительно неудобной позе, открыв постороннему взору черные носки с красным узором – как раз подобную расцветку презирал Артур.
Случайно или намеренно, подметила она, но де Витт усаживал своих клиентов против символов, словно бы обладающих способностью подавлять способность к сопротивлению – портрета Кира и флага. Для тех же, кто еще умудрялся сохранять присутствие духа, в запасе имелась группа фотографий в серебряных рамках: де Витт мрачно возвышается над усмехающимся Нельсоном Рокфеллером; серьезный де Витт пожимает руку Эйзенхауэру; де Витт, с выражением великомученика на лице, беседует с Никсоном.
При виде последней фотографии Алекса ощутила, как у нее пересыхает во рту: Артур Баннермэн, моложе и куда более щеголеватый, чем она его знала, во время своей президентской кампании. Он спускался по лестнице» раскинув руки словно Папа Римский, благословляющий приветствующую его толпу. Позади стоял Роберт, которому только-только исполнилось двадцать лет. У отца и сына были одни н те же черты лица, но какая-то едва уловимая микроскопическая разница делала выражение лица Роберта более жестким, чем у отца.
Она спросила себя – может, это просто игра света и тени? – в конце концов, лицо Артура округлилось в среднем возрасте, тогда как. лицо Роберта всегда оставалось худым. Причем на фотографии под глазами Роберта были темные круги, словно он не спал круглые сутки, тогда как кандидат в президенты выглядел свежим н отдохнувшим. Позади Роберта стоял де Витт, чье лицо отражало презрение аристократа к попыткам шурина угодить толпе обывателей.
До Алексы дошло, как мало знает она об этих людях – даже об Артуре. Она знала о его семье только то, что счел нужным рассказать ей он сам, а в сложившейся ситуации этого было явно недостаточно. Ее познаний не хватало ни для этой фотографии, ни для следующей: верховая прогулка, Артур и де Витт в твидовых пиджаках, а между стоит красавица в костюме дли верховой езды. Алекса смутно узнала в ней жену Артура – Присциллу. У ног Артура сидели два лабрадора, преданно глядя на него. Взгляд де Витга устремился к этой фотографии – он не упустил из виду интереса к ней Алексы.
– Оксридж, – сказал он. – Шестидесятой год, насколько я помню. Или около. Присцилла завоевала тогда кубок Блэйра. В тот же год она взяла и кубок Данвуди. Господи, какая это была прекрасная наездница!
– Артур тоже так говорил.
– Вот как? – Он подкрутил усики, – Честно говоря, я никогда не думал, чтоб он особо это замечал. И меня удивляет, что он рассказывал вам о ней.
– Он о многом мне рассказывал, мистер де Внтт.
– Не сомневаюсь. А, вот и кофе.
Вошла секретарша, неся серебряный поднос со старинным кофейным сервизом. Обычная офисная посуда была не для де Витта. Он пил из превосходного английского фарфора, и кофе, судя по аромату, был свежесварен, и отнюдь не в электрокофеварке. Алекса уловила в его взгляде, когда он говорило Присцилле Баннермэн, нескрываемое восхищение. Завидовал он Артуру из-за его жены? Не это ли било причиной их взаимной неприязни?