– Тяжело? С чего вы взяли? Оскорбительно, да, конечно, но не тяжело. Отец был мужчиной. Я не сомневаюсь, что у него были любовницы. Но он не привозил их в Кайаву и не обязывал нас встречаться с ними.
Алекса почувствовала себя так, как будто ей дали пощечину.
– Я не была его любовницей. Я была его женой.
– Вы были его любовницей. Теперь вы заявляете, что стали его женой в последнюю минуту. Позвольте мне быть откровенной, раз уж вы заставили нас придти. Никто, и я последняя, не осуждает бедного папу, что он захотел немного утешения на старости лет. В конце концов, он имел право получить удовольствие. И при определенных обстоятельствах я была бы даже благодарна женщине, которая ему эти удовольствия предоставила. Но совсем другое дело признать ее – вас – членом семьи.
Однажды, в школе, Алексе тогда было лет десять или одиннадцать – одна девочка обвинила ее в краже авторучки. К несчастью, обе авторучки были одинаковы. Алекса почувствовала, как на нее накатываются волнами, словно в преддверии землетрясения, шок, вина, страх, и ярость – ярость прежде всего на себя, за то, что она испытывает страх и вину, хотя ни в чем не виновата. И пока она стояла, борясь со слезами, ей хотелось быть мальчиком. Каждый из ее братьев в сходных обстоятельствах пустил бы в ход кулаки. Возможно, это был единственный случаи в жизни, когда она пожелала стать, мальчиком. К своему ужасу, те же чувства обрушились на нее и сейчас. Она бы радостью сбила Сесилию с ног и молотила бы ее головой об пол, пока та не взмолилась о милосердии, но вместо этого Алекса снова испытывала стыд и вину, обращающиеся в ярость. Она сосчитала до десяти, и к ее удивлению, это помогло.
– Он любил меня, – сказала она ровным голосом, стараясь не выдавать неприязни, – И мы были женаты, мисс Баннермэн. Вам придется признать это, потому что это правда.
– Я не собираюсь признавать ничего подобного. Я здесь потому, что меня попросил Роберт. Я делаю, что могу, и то, что должна, при условии, что это ему на пользу, но меня оскорбляют наши претензии на моего отца.
– Сеси, довольно! – сказал Роберт. Он встал позади нее, положив руки ей на плечи, словно стремился удержать сестру на месте и помешать ей встать. – Ты слишком расстраиваешься, – прошептал он. – Это не годится.
– Думаю, нам следует выслушать, что… миссис Баннермэн… хочет сказать. – Тон Букера был продуманно нейтрален. Слова "миссис Баннермэн" он произнес так, словно надеялся, что они пройдут незамеченными, но они, напротив, породили долгое молчание, причем все потрясенно уставились на него. Взгляд Сесилии, казалось, тщился обратить Букера в камень, но тот лишь слегка смутился.
Роберт, отойдя от сестры так, что бы она не могла видеть его лица, криво улыбнулся Алексе н пожал плечами.
– Букер прав, – сказал он. – Мы собрались, чтобы поговорить. Думаю, нам нужно выслушать, что у вас на уме… Алекса.
– Во-первых, то, что я не собираюсь терпеть оскорбления.
– Прошу прощения. Вы должны сделать снисхождение, поскольку для Сесилии – и для всех нас – это было огромным потрясением. Никто из нас не имел причин полагать, что отец совершит такой неосторожный и… ошеломляющий шаг.
– Он не замышлялся кик ошеломляющий. И я не уверена, что он был таким уж неожиданным. Он собирался сообщить вам новость в день своего шестидесятипятилетия.
– Но до этого еще почти год. Вы хотите сказать, что до того времени он намеревался держать брак в тайне?
– Да, он так решил. Он обдумал все очень тщательно.
Сесилия закрыла глаза словно от боли.
– Я не верю, чтоб он вообще о чем-то думал. Он слишком много пил. Он был стар и болен, и вы воспользовались его слабостью. Я знала своего отца лучше вас. Он не сделал бы ничего подобного, если б был в здравом уме.
– Я знала его лучше, чем вы думаете, мисс Баннермэн. Он точно знал, что делает. Мне больно говорить это, но если бы вы трое были ближе к нему в последние несколько лет, вряд ли бы он женился на мне. Правда состоит в том, что он был одинок.
Взяв свой бокал с кофейного столика, Роберт он сел рядом с Сесилией и погладил ей руку, словно она нуждалась в постоянном ободрении.
Никто не хотел отвечать за последствия, если Сесилия расстроится, даже Роберт, – или еще большее расстроится, ибо именно ее расстройство заставляло всех выдвигать ее на первое место. Единственное, что Сесилия не могла позволить – это улыбки.
Она и не улыбалась. Под ее глазами были темные круги, губы кривились в ярости.
– Одинок? – спросила она голосом удивительно низким и хриплый. Этот голос был бы сексуален в любой женщине, которая не убила бы в себе всякую сексуальность столь решительно, как Сесилия. – Одинок? – Она театрально подчеркнула это слово, как если бы Алекса только что изобрела его или, возможно, неуместно употребила. – Что вы можете в этом понимать? Я бы осталась дома приглядывать за отцом, если б он захотел, и он об этом знал.