– А проклятый отцов музей? Это тоже входило в его планы?
Идеи Артура казались ей столь разумными, что она была удивлена – и напугана – скептицизмом и враждебностью его детей. Роберта ей было легче понять, чем других – его гордость наследника была уязвлена, и его лишили богатства, которое он должен был считать «своим». Однако она не видела причин, по которым Сесилия и Паттнэм должны противостоять планам Артура.
– Да., – сказала она. – Он планировал построить музей, хотя это была не единственная его задача. Он хотел чего-то большего, чем музей, видите ли. Он считал, что Музей современного искусства бесплоден, а музей Гугенхейма – еще хуже. Артур мечтал о музее, который был бы общественным центром, был бы самодостаточен, где искусство бы привлекало людей, а не просто хранилось в четырех стенах…
– Я слышал все это раньше, – устало произнес Роберт. – Полная чепуха. Памятник отцовской суетности.
– Ничего подобного! – Алекса повысила голос. – Он тщательно все разработал. Я могу показать вам его планы…
– Я не собираюсь тратить на это время, – сказала Сесилия. – И не верю, что у отца было малейшее намерение сделать нечто подобное, а если он сделал, так был или безумен, или пьян, или под вашим дурным влиянием…
– Это абсолютная неправда! Он был человеком, обладавшим широким видением…
– И вы просите нас поверить, что он обсуждал все это с совершенно посторонней особой? – Сесилия, эаметила Алекса, избегала смотреть в глаза, а когда она обращалась к ней непосредственно, то старалась сосредоточить взгляд на какой-то точке над головой Апексы. – Вы, возможно, заставили его подписать какой-то клочок бумаги, потому что он был стар и болен, но он никогда не предал бы собственную плоть и кровь.
– Я не "совершенно посторонняя", мисс Баннермэн, – Алекса позволила себе допустить гневную интонацию, – И если вдуматься, ваш отец по-настоящему позаботился о детях – обо всех вас. Ему не нравилось, что богатство сделало с его жизнью, и он решил не позволить этому повториться вновь.
Роберт пересел на подлокотник софы, небрежно заложив ногу за ногу. Он напоминал скорее элегантного старшекурсника, чем посла Соединенных Штатов, уже переступившего сорокалетний рубеж. Руку он положил на плечи Сесилии. Это был жест одновременно ласковый и собственнический – он, безусловна, больше походил на жениха, или бывшего жениха Сесилии, чем Букер, и, казалось, разработал целую серию приемов, призванных отодвинуть Букера на задний план, где, как полагал Роберт Баннермэн, ему самое и место.
– Тише, Сеси, – сказал он. – Дай Алексе договорить. – Он ободряюще ей улыбнулся. – Так что конкретно замышлял отец? Если уж он был так с вами откровенен?
– Он не хотел, чтобы отныне контроль над Трестом был сосредоточен в руках одного человека.
– Знаете, вы исключительно тактичная женщина. Но давайте говорить начистоту. Он не хотел оставлять его в моих руках, правда? Это из-за меня он беспокоился.
Она боялась сказать Роберту правду и вздохнула с облегчением, когда он сам затронул эту тему.
– Да, – тихо сказала она. – Но только отчасти.
Он кивнул. Казалось, он был слегка опечален, но отнюдь не удивлен и не оскорблен.
– Это очень давняя история, – сказал он, – Не стану утомлять вас деталями, они теперь не имеют значения. Отец так и не простил меня за то, что проиграл первичные выборы. Он переложил вину на меня, хотя я только исполнял то, что он от меня требовал. С этим так называемым новым завещанием он попытался нанести мне ответный удар. Могу лишь пожалеть о том, что он вовлек вас в эту убогую пародию на трагедию о царе Эдипе. Итак, я с точки зрения отца был недостоин управлять трестом?
– Он считал, что вы старались вырвать контроль у него из рук.
– Знаю. Это смешно. Он не управлял делами сам – и мог, учитывая то состояние, в котором он находился после смерти Джона. Поэтому я постарался переложить ношу на свои плечи. Он прекрасно знал, что я делаю – я никогда не держал это в тайне. При всем уважении к бабушке, нельзя было ожидать, что она справится сама. Я хочу сказать, для нас есть более важные проблемы, чем сохранение скалы посредине реки Гудзон, или забота о том, чтобы слугам в Кайаве выплачивалось жалованье, хотя они давно уже одряхлели и получают пенсию. Когда отец восстановил свои силы – нет, будем говорить прямо, когда он более-менее справился с пьянством и вышел из депрессии, он обрушил на меня обвинение, что я якобы собирался снести Кайаву и построить на ее месте небоскреб из стекла и бетона. Полагаю, он говорил вам, что я использовал Трест в собственных целях?