– А как же! – Саймон откинулся на сиденье и глянул на перегородку, дабы убедиться, что шофер их не слышит. – Он тебя морочит. Выигрывает время.
Она нахмурилась. Подобные разговоры ей не нравились, и она не выносила их даже на слух. Артур так никогда не говорил, и это, с ее точки зрения, было одним из многих его достоинств. Однако даже без темных очков, хмуриться на Саймона было напрасной тратой времени.
– Пойми, в своем роде это теперь м о я семья, даже если они меня ненавидят. Новых заголовков в газетах и бесконечных тяжб я жажду не больше, чем они. Как раз этого Артур и хотел избежать.
– Он умудрился избежать этого довольно забавным образом. Послушай, Алекса, я тебе верю. И ты не на сто процентов не права. Посмотри на семейство Джонсонов – почти десять лет судебных процессов и больше ста миллионов долларов судебных издержек. Не говоря уж о том, что вся личная жизнь выплеснута на страницы газет. – Он сделал многозначительную паузу.
– Саймон, я не сделала ничего постыдного.
– А кто говорит о стыде? Ага, приехали.
Машина остановилась перед неописуемым домом с мансардой, стены которого были щедро изукрашены надписями и рисунками. Они вышли и остановились перед покрытой вмятинами железной дверью, выкрашенной в ядовито-розовый цвет (торговая марка Хьюго) с небольшой надписью "Группа". Саймон нажал кнопку, прокричал свое имя в микрофон, и толкнул дверь плечом, когда раздался сигнал. Прямо перед ними начиналась железная винтовая лестница. Они миновали первый этаж, превращенный в подобие сьемочной площадки для дешевого телевизионного фильма про джунгли. Лестница была выкрашена ярко-зеленым, задрапирована пластиковыми гроздьями и листьями, там и сям были натыканы выцветшие и пыльные шелковые цветы. Искусственные птицы выглядывали из зелени, с перил свисал пластиковый попугай, плюшевая обезьяна с одним выпавшим глазом злобно щурилась среди фальшивой листвы. Где-то в глубине зарослей, из магнитофона неслись звуки джунглей.
Достигнув вершины лестницы, они прошли через дверь с надписью "Входа нет" и оказалась в огромной, как пещера, мансарде – всем мансардам мансарде. Стены и потолок были покрыты чем-то, напоминающим скомканную и рваную кухонную фольгу из алюминия, грубо закрепленную на чем угодно. С потолка свисали различные шедевры периода монументальной скульптуры Паскаля: двадцатифунтовая надувная Мерилин Монро, обнаженная, с воздушными шарами на сосках и блестящей молнией между ног, "Болельщица", ярко-розовая монструозность, вызвавшая скандал на Венецианском Биеннале 1971 года, когда разъяренные феминистки пытались ее сжечь, пневматическая Рэкел Уэлш, во флюоресцентном бикини и ковбойских сапогах – ее пронзительно красные губы в фут шириной расплывались в колоссальной сексуальной улыбке. Было еще несколько скульптур, выглядевших как огромные глыбы растаявшего пластика, – и казалось, они пульсируют собственной призрачной жизнью, и несколько старых картин, представлявших собой клочья старой одежды, натянутой на холсты.
Алекса вспомнила, что Артур владел несколькими старыми работами Паскаля, того периода, когда он еще рисовал или лепил, или что он там еще делал, чтобы воспроизвести наклейки с обычных продуктов домашнего хозяйства на холстах, многократно их увеличивая. С тех пор Паскаль, как Сальватор Дали в предыдущем поколении, вместо живописи все свое время стал посвящать сотворению легенды о самом себе. Чем меньше он создавал, тем больше становился знаменит, и тем серьезней воспринимали его критики,
Посреди помещения нервно сгрудились, как пленники во враждебном индейском поселке, около десятка хорошо одетых мужчин и женщин, окруженных последователями Паскаля. Это были странного вида девицы с мертвыми глазами, панковской стрижкой, и в огромных, каких-то неприличных пластиковых серьгах, женоподобные молодые люди, кучка старейших членов "Группы", уцелевших с шестидесятых годов, выглядевшие, в основном, как прошептал Саймон, "словно их только что выкопали из собственных могил" – мужчины с волосами до пояса и в серьгах, женщины в чем-то, напоминавшем старые викторианские занавески для гостиных, и в тяжелых, клацающих кустарных украшениях, точно изготовленных каким-то помешанным любителем. В качестве официантов выступала компания немытых рокеров из мотоциклетных банд, затянутых в черную кожу, в заклепках, цепях и свастиках, с нарисованными на спинах курток черепами и костями.
О Саймоне можно сказать определенно, – размышляла Алекса, – когда больше ничего не остается, он старается развлекаться. Его страх перед скукой был так силен, что он всегда был готов разыскивать что-нибудь новое, оригинальное, или, как в данном случае, экзотичное, словно ведомый каким-то внутренним радаром.