Он замешался в толпу гостей, некоторых из низ Алекса смутно узнавала: критикесса Хлоя Кан, в монокле и мужском котелке, Гюнтер фон Сандов, приятель Саймона, женившийся на одной из богатейших женщин в Америке, и о котором его друзья утверждали, что он гомомосексуалист, наркоман и садист, а его враги – что некрофил, Норман Мейлер, чье выражение лица предполагало, что каждый из присутствующих рано или поздно обнаружит себя в его романе, снова сэр Лео Голдлюст – его проницательные глазки блестели на толстом лунообразном лице, Жозе Диас-и-Доро, однокашник Саймона, наследник боливийских шахт – он имел привычку знакомиться с женщинами в ресторанах или на улицах, разрывая пополам пятисотдолларовую банкноту и предлагая им вторую половину вместе со своей визитной карточкой, Аарон Даймонд, крохотный литературный суперагент, в таких больших очках, что выглядел, как филин, застигнутый светом дня.
На заднем плане болталось несколько дополнительных знаменитостей – или тех, кого Хьюго Паскаль относил к знаменитостям: хорошо известный светский персонаж, находившийся под судом за убийство жены, транссексуальная теннисная звезда, еще один тип, постоянно мелькавший в телевизионных ток-шоу по поводу многомиллионного процесса палимониии.
– Что за выставка уродов! – прошептал Саймон.
Алексу осенило, что она сама, возможно, часть "выставки уродов" Паскаля – девушка, в чьих объятиях, или хотя бы, в чьей постели умер Артур Баннермэн. Диас поцеловал ей руку. Транссексуал, облаченный в наряд, который мог быть изготовлен только Мэри Мак-Фарден, поскольку она производила плиссированные шелковые платья даже на тех, кто был больше шести футов ростом и с плечами атлета, – одарил ее твердым мужественным рукопожатием. Обвиняемый в женоубийстве выразил ей симпатию за то, как к ней отнеслась пресса. ("Уж он-то знает", – прокомментировал Саймон).
Аарон Даймонд – его сияющая лысина приобрела под калифорнийскм солнцем цвет и текстуру вяленой рыбы, незамедлительно ее узнал.
– Скажите слово, и я продам вашу историю, – вскричал он. – Сегодня же позвоню Джони Эванс или Говарду Камински, и выбью для вас двести пятьдесят аванса. Да что я говорю? Пятьсот, не меньше, Господи Иисусе! Один первый тираж будет стоить не меньше сотни, может полтораста…
– Спасибо, я не хочу.
– Как вам угодно, – сказал он, вполне любезно, но сразу потерял к ей интерес и сменил тему со скоростью гонщика Формулы-1. – Однажды я встречался с Баннермэном. Попытался уговорить его написать мемуары, но он не согласился. Что ж, трудно его винить – он не нуждался в деньгах. Довольно приятный человек, но слегка чопорный, с моей точки зрения. А что это за высокая дама, что все время смотрит на вас?
Алекса обвела мансарду взглядом, и краем глаза увидела знакомое лицо – бледная кожа, длинный нос, аристократическая, несколько надменная улыбка, и поняла внезапно и без тени сомнения, что прийти сюда было ошибкой.
– Саймон, – сказала она, – в углу…
– О, черт, – пробормотал он, но было уже поздно. Высокая женщина шла к ним, улыбаясь Алексе, как давно потерянной подруге.
– Как мило видеть тебя вновь, – сказала она. Ее артикуляция была столь совершенной, что Аарон Даймонд вытаращил на нее глаза, словно она говорила на иностранном языке.
* * *
Этого было не миновать, рано или поздно, твердила себе Алекса. Около трех лет она избегала встречи с Брук Кэбот, что было совсем не трудно, поскольку их пути обычно не пересекались. Светская жизнь Брук проходила в ее собственном кругу, среди респектабельных старинных семей, истинных WASP, кровь которых начала разжижаться, а деньги давно иссякли. Они все еще "сохраняли должный вид", – членство в Метрополитен-Клубе, игра в сквош[31] в Рокет-Клубе, лето, проводимое в Дарк Харбор, зима в Хоб Саунд, квартира на Парк Авеню и непременный загородный дом где-нибудь в Вирджнинии или в соответственной части Нью-Джерси,с лошадьми, амбарами и фамильной историей – но теперь ради всего этого надо было работать.
Для этих людей работа была позорной тайной, чем-то таким, чего отцы и деды от них никак не ожидали, и к чему их совсем не готовили. Они происходили не от великих богачей, как Баннермэны, но от поколений состоятельных американцев, живших на проценты от "семейных денег", никогда не прикасаясь к основному капиталу и не предпринимая с его помощью ничего амбициозного. Поскольку они не занимались спекуляциями, Великий Крах по большей части их не затронул. Но налоги на наследство, инфляция и Вторая Мировая война оставили их без гроша – в том числе родителей Брук.