Меньшая фотография миссис Уолден изображала красивую молодую женщину с тенью печали на лице. Фотография Алексы была взята из школьного ежегодника. Она выглядела тогда в точности так же, как сейчас, отметил Букер, но и она казалась неестественно серьезной на этом формальном портрете. Трое людей были связаны вместе семейной трагедией, которая закончилась катастрофой, и Букеру казалось, что некий намек на нее – на то, что должно было случиться – оставил печать на их лицах. Возможно, он слишком много вычитывает из фотографий, подумал он, потягивая виски. Не начинает ли он понимать ее мотивы? Неужели, дело просто в том, что Артур Баннермээн являл собой фигуру одновременно благожелательного отца и любовника? Или здесь также замешан вопрос безопасности, не столько в деньгах, сколько в чувстве, что он дарит ей особый, частный мир, в котором все, хотя бы внешне, подчиняется порядку и гармонии? Если так, он, конечно, сыграл с ней злую шутку космического масштаба, когда умер в ее постели – но не раньше, чем оставил ей в залог окончательной безопасности само богатство Баннермэнов.
Среди газетных материалов он нашел страницу, вырванную из ежегодника городской школы Ла Гранжа – без сомнения, ту самую, с которой была скопирована фотография. Под фамилией Лиз располагалась короткая заметка. Она не слишком проявляла себя в представленном списке внеклассных занятий – не была болельщицей, не занималась спортом, не входила в драматический кружок, не участвовала в дебатах. "Все знают, что Лиз, – человек, к которому можно обратиться, когда не понимаешь математической задачи", – замечал автор заметки скорее мрачно.
Да, подумал Букер, умение хорошо считать ей не повредит.
Элинор Баннермэн, к примеру, когда дело касалось состояния, могла превзойти компьютер, и производила в уме сложнейшие вычисления.
Под заметкой о каждом ученике стояло резюме типа "Может преуспеть больше"
О Лиз было всего три слова: "Тихие воды глубоки".
* * *
Открывая дверь, Алекса ощутила себя взломщицей, и почувствовала себя еще хуже, когда закрыла дверь за собой и отключила охранную систему.
Меньше двух недель назад Артур Баннермэн ждал бы ее у камина, аккуратно подтянув брюки, чтоб не испортить складки, его начищенные черные туфли уверенно опирались на старинный ковер. Его лицо приобрело бы тот розоватый румянец, который большинство людей ошибочно считает признаком крепкого здоровья.
Он всегда вставал ей навстречу и приветствовал ее поцелуем – удивительно формальным и благопристойным, если знать природу их взаимоотношений. Теперь квартира была пуста – не простой, но той особой пустотой, что способна создать только смерть. Это все игра воображения, говорила она себе, однако ей было уже знакомо это чувство со смерти отца – ощущение, на краткий миг, что сам дом также лишился жизни. Возможно, это был обман чувств, или просто дело в том, что около двух недель здесь никто не жил.
Потом она поняла, что особая смертная пустота квартиры была порождена ее рассудком. Она ощущала не отсутствие Артура, но его п р и с у т с т в и е: очки для чтения в черепаховой оправе лежали сложенные на столе, рядом с кожаной папкой, в которой ему доставляли ежедневную почту, на мраморной полке в ванной остались бритвенные принадлежности, на вешалке еще висел его шелковый халат, Очевидно, никто не был обязан собрать его вещи – а может, это была ее обязанность.
Она легла в постель, сраженная внезапной усталостью. В каком-то смысле усталость эта была спасительна, ибо победила ее первоначальное нежелание даже подходить к кровати. Стоило ей сбросить туфли и вытянуться на постели, и она почти ожидала, повернувшись, увидеть лежащего рядом Артура – голова покоится на подушке, очки сдвинуты на кончик носа, чтоб он мог поглядывать на нее поверх оправы, погрузившись в каталог какого-нибудь художественного аукциона или финансовый раздел "Нью-Йорк Таймс". Она свернулась калачиком, разом ощутив лень и беспомощность, словно при гриппе или простуде. Она закрыла глаза и на миг расслабилась, наслаждаясь чувством жалости к себе, предлогом, разрешавшим порой, когда она заболевала, все бросить и просто улечься в постель, воспользовавшись тем, что мышцы у нее ноют, и знала, что ближайшие восемь-двенадцать часов она не станет их напрягать… Открыла глаза – это потребовало больших усилий – и увидела только взбитые пустые подушки в свеженакрахмаленных наволочках – в углу каждой были вышиты белым по белому инициалы Артура "ААБ". Она снова закрыла глаза, и провалилась в тяжелый, беспокойный сон.
* * *
Через пару часов она проснулась. Есть миллион дел, которые нужно переделать, сурово напомнила она себе, но когда попыталась мысленно обозреть их, они показались всего лишь бесконечным набором банальностей.