Без каких-то особых причин она вдруг испугалась. Раньше ей приходилось бывать одной – и часто – но за последние несколько месяцев она привыкла к присутствию Артура, управлявшего его жизнью, даже с определенного расстояния, и втягивающего ее в свою жизнь. Теперь она была одна в его пустой квартире, и, кроме Саймона, никто не знал, что она здесь.
Она заметила, что прислушивается к мелким шумам, присущим любой квартире, даже такой звуконепроницаемой, как убежище Баннермэна – мурлыканью вентиляционной системы, приглушенному тиканью термостата, жужжанию электрических часов – или случайным звукам, доносившимся с улицы, когда мимо с воем проносилась полицейская машина или "скорая помощь". Ей почти хотелось, чтоб квартира была поменьше: темные, подобно пещерам комнаты растянулись в ее воображении до бесконечности.
Единственным способом успокоиться было встать и включить повсюду свет, но она слишком устала, чтоб двигаться, и кроме того чувствовала себя безопаснее в постели. Она знала, что ее страх – только порождение утомления и беспокойства, так же, как знала, что укрываясь в постели, она всего лишь ищет воображаемой безопасности детства, когда она внезапно просыпалась в темноте, прислушиваясь к звукам старого фермерского дома. Зимний ветер сотрясал его окна и заставлял стонать, порождая чудовищ и демонов, таящихся на чердаке над ее комнатой. Иногда ей становилось так страшно, что она тихонько прокрадывалась через холл, и проскальзывала в постель к родителям, втиснувшись между ними для тепла и безопасности, наподобие кошки – привычка, которую мать сурово порицала, а отец даже и не думал осуждать.
Мысль о детстве вновь отбросила ее к действительности, словно ее сознание было всегда на страже, не позволяя углубляться в воспоминания. Некоторые люди д о л ж н ы знать, что она здесь, сказала она себе. Разумеется, мать – нужно попробовать связаться с ней, Стерн, Рот, возможно, даже Роберт Баннермэн. Возможно, если кто-то узнает, что она здесь, страх исчезнет. Стоило попытаться.
Она села в постели, взяла телефон и набрала номер матери. В Ла Гранже сейчас на час раньше, и мать наверняка на ногах, смотрит телевизор, и вероятно, не так уж обрадуется, если ей помешают.
Номер пришлось набирать несколько раз, прежде чем мать отозвалась, с явным раздражением.
– Это я, – сказала Алекса.
– Кто? – на заднем плане надрывался телевизор.
– Алесандра, мама. Прикрути звук.
– А, Элизабет! Подожди минутку, – Алекса спросила себя, усвоит ли мать когда-нибудь, что она не любит, когда ее называют Элизабет, или Лиз, или хуже того – Бетти.
– С ума сойти из-за этой Джоан Коллинз! – сказала мать. – Ты смотришь "Династию"?
– Нет, мама.
– Ну так ты просто не представляешь, что теряешь. Конечно, в Нью-Йорке можно найти много других развлечений. Не то, что здесь.
– Я бы так не сказала. Я недавно овдовела, помнишь? Проще говоря, я лежу в постели в квартире Артура, потому что газетчики встали лагерем вокруг моей, так что я даже не могу зайти домой, а если я куда-нибудь выйду отсюда, за мной, вероятно, увяжется с десяток репортеров вместе с фотографами и телевизионщиками. И что уже всего, я чувствую себя мерзко и одиноко.
– Нехорошо впадать в уныние.
– Я не впадаю в уныние, – вздохнула Алекса. Звонок был ошибкой. Мать, в конце концов, была женщиной, сумевшей убедить себя, будто смерть мужа была случайной. Она, конечно, знала правду, но подавила весь ее ужас, просто притворяясь, что ничего не случилось. Алекса порой задавалась вопросом, посещают ли мать когда-нибудь кошмары, или минуты, когда она вспоминает страшные события так, как они происходили в действительности, но в подобном случае она тщательно это скрывала.
Алекса сделала новую попытку. – Мама, что бы ответила, если б я сказала тебе, что мне страшно, одиноко, и я не знаю, что делать?
– Я бы сказала, что тебе следует посмотреть на это более позитивно. Ты молода, ты красива, перед тобой целая жизнь. И, из того, что я слышала, у тебя есть хороший шанс стать очень, очень богатой.
– Не верь тому, что читаешь в газетах.
– Я и не верю. Об этом мне рассказал один тип, который был здесь вчера… Хукер? Приятный молодой человек, для юриста, во всяком случае. Или так мне сперва показалось.
– Хукер? А может быть, Букер?
– Правильно.
– Б у к е р был в Ла Гранже? Разговаривал с т о б о й? Чего он хотел? – Еще не закончив фразы, она уже знала ответ, и ее переполнили страх и ярость. – Что ты ему сказала?
– Ничего, дорогая.
Алекса так крепко притиснула трубку к уху, что ощутила острую боль.