— Очень хорошо! — согласился я, мгновенно решив обучить его наилучшим образом всему тому, что необходимо знать инвестиционному банкиру, и это решение я принял, отбросив всякую тревогу.
С пятью десятками миллионов долларов в руках, не считая двадцати миллионов в фирме, он быстро поймет, что существуют гораздо более привлекательные способы препровождения времени, да к тому же он слишком смазливый мальчик, чтобы можно было принимать его всерьез.
— Если бы у него был талант, тогда другое дело, — объяснял я позднее Кэролайн. — Бог знает, что мог увидеть в нем Пол.
— Люди иногда говорили то же самое о тебе, — язвительно напомнила мне Кэролайн. — «Боже, для чего нужен Полу этот оболтус с внешностью вышибалы?» Это можно услышать и теперь.
— Я могу не выглядеть инвестиционным банкиром, — огрызнулся я, — но, по крайней мере, никто никогда не скажет, что я не наделен талантом! Черт возьми, Кэл, этот малый не годен даже для того, чтобы нести гроб на похоронах. Он рассыплется в прах от тяжести, едва попытавшись подставить плечо!
— Поговорим о похоронах, — переменила тему Кэролайн. — Ты уже…
— Нет, я еще не подготовился.
— Ну, вот что: ступай, запрись в библиотеке и не выходи оттуда, пока не составишь речь.
Я вздохнул. Мне предстояло найти какие-то слова о Поле и записать их на бумаге, и уже поздно было отказаться от этого. Предстояли не только похороны — испытание на стойкость для каждого, кто был близок к Полу. Ко мне пришла Сильвия и попросила меня — только меня, и никого другого — произнести надгробную речь.
Я не был мастером произносить речи. Одно дело сидеть на совещании партнеров и полчаса обсуждать финансовое состояние какого-нибудь крупного акционерного общества — и совершенно иное встать перед людьми, до отказа заполнившими церковь, и говорить об усопшем друге.
Я попытался от этого уклониться: — Может быть, лучше Чарли или же Льюис, — возражал я.
Льюис был таким специалистом по надгробным речам, что его искусство уже вполне можно было запатентовать и жить на доходы от этого патента.
— Я хочу, чтобы выступил не тот, кому Пол просто нравился, а тот, кто его действительно любил.
Она была неумолима. И я согласился.
— Но, ради Бога, не будь слишком сентиментальным, — порекомендовала мне Кэролайн, когда я уселся за письменный стол.
Я отточил шесть карандашей и положил перед собой чистый лист бумаги. И даже написал в его верхней части: «Пол Корнелиус Ван Зэйл. 1870–1926».
Больше я не написал ни единого слова, а лишь просидел несколько часов, глядя на эту строчку и думая о Поле.
Я вспоминал о том, как мы встретились. Мне было восемнадцать лет, меня только что выгнали из военной академии, и все пришли к мнению, что я трудный ребенок. Это не было такой уж новостью, поскольку мои братья и я считались трудными детьми давно, пожалуй, с самых первых лет нашей жизни. Отчасти причиной этого было то, что наш отец умер молодым, когда мне едва исполнилось девять. Не вызывало сомнений, что три мальчика, росшие без отца, не могли не приобрести вредных привычек. Будь жив отец, он держал бы нас в руках. Я хорошо помню отца. Он был добродушным и благородным человеком, душой любой компании, однако если нам случалось подвергать испытанию его доброту, то почти сразу приходилось жалеть об этом. До сих пор помню, как не мог два дня сидеть на стуле после того, как подложил по яйцу в оба его сапога для верховой езды.
Семья жила богато, но мой щедрый отец так транжирил деньги, что, когда он умер, в банке на счету оставалось совсем немного. Так или иначе, вероятно, к лучшему, что моя мать очень скоро снова вышла замуж. Она была привлекательной женщиной и с более влиятельными родственными связями, нежели у отца, хотя я ни разу не слышал от нее никаких обидных замечаний по поводу нашей ирландской фамилии. Стройная, она держалась всегда очень холодно, читала дорогие модные журналы, хотя ей никогда не удавалось одеваться шикарно. Она была из тех женщин, которым следовало бы иметь дочерей, а не трех сыновей, но после рождения Мэтта и Люка детей у нее больше не было ни в первом, ни во втором браке.
Мой отчим был приятным человеком, таким же благородным и добродушным, как и отец, но без его некоторой жесткости. Конечно, быть отчимом дело нелегкое, это я понимаю. Он хотел, чтобы мы его любили, и смотрел сквозь пальцы на наши проделки, пока не оказалось, что мы чуть ли не вытираем об него ноги. Он нам нравился, но мы не уважали его и не понимали, насколько ценной была для нас его забота, пока он не умер, после чего мы оказались на попечении дяди Сэма.