Мое изгнание из Академии совпало с одновременным исключением из школы Люка и Мэтта, но мать была слишком выбита из колеи смертью нашего отчима, чтобы справляться с нами, и с облегчением вздохнула, когда младший брат отца, рассудительный и трудолюбивый президент компании «Салливэн Стил Фаундериз» взял нас к себе.
Увидев нас, дядя решил, что мы представляем собою стальные стержни, которые следует подвергнуть обработке, придав им обычную форму. Люка и Мэтта отослали в разные школы, обе возглавлявшиеся представителями методистской церкви, а мне купили билет в один конец до Нью-Йорка, где я должен был сам зарабатывать себе на жизнь. Я получил также рекомендательное письмо к отдаленному родственнику семьи, сыну троюродного брата моей бабушки по материнской линии, господину Полу Корнелиусу Ван Зэйлу.
Никогда не забуду нашего первого разговора. Это был настоящий допрос. Я начал уверенно и развязно, а закончил, противореча сам себе, заикаясь и чуть не плача от унижения. Когда я, наконец, превратился в бледного, страдавшего от боли в животе, трепещущего сосунка, покорно замолчавшего перед Полом, он коротко объявил: «Вы смышленый мальчик. Возможно, что я смогу для вас что-то сделать, но требую абсолютного послушания, полной верности и готовности к самой тяжелой работе, какую только можете вообразить. Если вы готовы к этому…»
Я сказал, что готов. В моем тогдашнем состоянии я мог сказать что угодно, но он, должно быть, знал, что после нескольких лет, прожитых без представления о какой-нибудь дисциплине, я буду вознагражден тем, что тяжелая работа станет моей сладкой привычкой. Я ухватился за предоставленный мне шанс. Хотя Пол всегда проявлял живой интерес к моим успехам, мы никогда не были близкими друзьями, пока он не взял меня с собой в Европу после смерти его дочери Викки. Семнадцатилетняя разница в нашем возрасте как бы начинала уменьшаться. Он научил меня играть в теннис. Мы вместе плавали и ходили под парусом. Я не сомневаюсь в том, что его друзья-интеллектуалы с трудом понимали, почему он проводил время со мной, но именно потому, что мы были очень разными, мы чувствовали себя вдвоем так хорошо. Как бы то ни было, я думаю, что Пол часто скучал со своими интеллектуальными друзьями, в обществе которых он был вынужден казаться в высшей степени цивилизованным. Когда он уединялся со мной, он вел себя просто как мой ровесник. В нем оставило след ханжеское воспитание его матери, порядочной бой-бабы, и, став взрослым, он находил подлинное наслаждение в прогулках с кем-нибудь вроде меня, когда мог позволить себе такие выражение, как «дерьмо» и даже кое-что похуже.
Об этой стороне его натуры женщины никогда не знали.
Я часто задавался вопросом — что женщины действительно думают о Поле. Он имел у них больший успех, чем любой из известных мне мужчин, и я так и не смог найти объяснения этому. Роста он был невысокого, в плечах не широк, мускулами не играл, волосы у него поредели — однако, как ни странно, женщины всего этого не замечали. Может быть, потому что он был способен простоять десять минут перед зеркалом, хитроумнейшим образом укладывая прядь волос надо лбом. У него были веселые, темные глаза, заметный зазор между двумя передними зубами и глубокие жесткие морщины, обрамлявшие плотно сжатые губы. Кое-кто думал, что он говорит с английский акцентом, но так считали обычно люди, никогда не бывавшие в Англии. Говорил он очень быстро и мог заговорить кого угодно — пожалуй, это может служить объяснением того, почему женщины так часто заканчивали разговор с ним в постели. И, разумеется, с женщинами Пол был очаровательным, тут уж ничего не скажешь. Но очарование его словно подчинялось какому-то выключателю, и он его то включал, то выключал. До тех пор, пока я не понял, что он оказался во власти своей привязанности к Дайане Слейд, я не переставал сомневаться в том, способен ли он вообще на совершенно спонтанную связь с женщиной.
Само по себе богатство Пола делало его хорошей мишенью для сплетников. А в сочетании с громадным успехом у женщин этого было достаточно, чтобы возбуждать у них неудержимое любопытство, недоверие, да и просто элементарную ревность. Пол Ван Зэйл мог оказаться объектом самых диких слухов, выдаваемых за святую истину. Дело дошло до того, что один из членов какого-то из клубов города спросил меня однажды, не бисексуал ли Пол. Однако, когда я, негодуя, рассказал об этом Полу, он лишь рассмеялся. Он не обращал внимания на слухи. В его представлении всякая известность являлась хорошей рекламой, которой мог бы позавидовать любой частный банкир и которая помогала Полу обходить законы. «Но что если люди поверят этому вранью?» — «Как это возможно, если это явная ложь?» — беззаботно ответил Пол.