Похороны были для меня мучительными, и, как я их перенес, остается только удивляться. Самым ужасным был момент, когда Миранда Блэр, вся в слезах, сказала мне, что тронута моей печалью в связи со смертью Чарли. После окончания церемонии я едва добрался до дому и до бесчувствия напился.
Жившая отдельно, семья О'Рейли забрала его тело, но я с ними не встречался, и при этой скорбной сцене присутствовал Льюис. Мне же пришлось повидаться с Сильвией, но впоследствии я жалел, что мы с Льюисом не поменялись местами.
— Он признался? — задала она мне единственный вопрос.
— Да.
Разумеется, ей и в голову не пришло поинтересоваться ролью Чарли в этом деле.
Чего нельзя было сказать об Элизабет Клейтон. Я решил, что должен повидаться с нею и убедиться в том, что она хранит мои тайны. Оснований для беспокойства у меня не было. Она лишь сказала мне, что уничтожила предсмертную записку Брюса и выразила радость по поводу того, что все убийцы Пола, в конце концов, получили по заслугам.
Потом она спросила:
— Почему Чарли это сделал? Что это, прежняя зависть?
Но когда я стал было объяснять, то понял, что она меня почти не слушает. Мотивы преступления ее, по-видимому, больше не занимали. Она потеряла Пола и Брюса, и вернуть их ей не могли ни справедливая кара, настигшая О'Рейли, ни самоубийство Чарли.
Уходя от Элизабет, я задержался, раздумывая, пет ли какой-нибудь щели в каменной стене, с большим трудом построенной мною для сокрытия истины. Как всегда, оставался Грэг Да Коста, но теперь я понимал, что Грэг по существу ничего не знал о заговоре в его окончательном виде. Чарли примкнул к нему только под конец, значительно позже отъезда Грэга, а объясняя происхождение своего нового богатства Грэгу, О'Рейли, вероятно, сказал, что сколотил состояние на бирже. Грэг не стал заниматься проверкой этих сведений, будучи из тех, кто способен верить подобным сказкам. Я подозреваю, что Чарли, возможно, увеличил размер своих выплат О'Рейли, чтобы «отмыть» сомнительные деньги Грэга, но они, вероятно, получили свою информацию от Грэга. И не стоило говорить этому талантливому вымогателю больше, чем ему следовало знать.
Я спрашивал себя, должен ли я что-то предпринять в отношении Грэга, но, в конце концов, решил, что могу позволить себе оставить его в покое. При всем его везении, тс, кто платил ему, рано или поздно уничтожили бы его, но, уцелев, думал я, он не осмелится и дальше наживать капитал на этом убийстве. Он не знал, до чего докопалась полиция при расследовании последней бойни на Уолл-стрит, и не будет рисковать, опасаясь ареста. Его могут считать сообщником убийства Пола, учитывая его прежние связи с О'Рейли. Грэг не был гением, но ему хватит хитрости, чтобы залечь на дно и держать язык за зубами.
«Может быть, Грэг найдет себе какой-нибудь другой источник наживы!» — заметил мой брат Мэтт, и я про себя подумал, что такое вполне возможно. Плуты, подобные Грэгу Да Косте, всегда каким-то образом удерживаются на плаву.
С братьями у меня проблем не было. Они по-прежнему были уверены в том, что заговор финансировало какое-то иностранное правительство, и поэтому не видели причин предполагать прятавшегося за спиной О'Рейли еще одного заговорщика. Фактически уже через месяц после похорон, когда улеглись страсти и я уже осмеливался думать, что выжил в своей самоубийственной игре, я сообразил, что всю правду знали из оставшихся в живых только четверо. Ни Элизабет, ни я не заговорим, но Сэм и Корнелиус внушали мне беспокойство.
Найдя предлог, я отправился в дом Ван Зэйлов на Пятой авеню, чтобы внушить им версию, предназначенную для прессы, полиции и партнеров, и они торжественно поклялись мне, что будут держать язык за зубами и всегда будут меня поддерживать. Позднее я взял у них запись и уничтожил ее. Теоретически я мог бы теперь расслабиться, но меня не покидало беспокойство. Я боялся, что мальчики могут вести себя неосторожно. Мне даже приснился кошмар, будто они перепили на какой-то вечеринке и рассказали обо всем во всеуслышание. Парни, едва достигшие двадцати одного года, всегда считают себя очень опытными, но, как известно любому моему ровеснику, нет никого опаснее молодого человека, который считает, что ему море по колено.
Я решил было поговорить с ними снова, но почему-то — может быть, от нежелания восстанавливать в памяти события того вечера — отказался от этой мысли, и в конце концов, не я пришел к Корнелиусу, зато Корнелиус явился ко мне.
Он выждал шесть месяцев, и после того, как предоставил мне достаточно случаев наблюдать, как по-кошачьи мягко ступал он по дороге через хаос, я перехватил новое выражение этого маленького шельмеца, так умно рассуждавшего когда-то о распятии на кресте. Под этими девичьими золотистыми волосами, за этими лучистыми серыми глазами скрывался острый, как мачете, ум и стальные нервы, готовые к борьбе.