В конюшне Марк зажег керосиновый фонарь с изображением летучей мыши на стекле. Идя с фонарем по коридору конюшни, Марк бросал перегибающуюся со стены на потолок черную тень. По мере его движенья столбы, разделяющие стойла, отбрасывали тени, которые проходили по спинам и крупам лошадей, словно медленно вращающиеся спицы колеса. Чтобы заглянуть в ясли, Марк от времени до времени поднимал фонарь, и тени разбегались, прячась за каждую соломинку. Он видел лоснящиеся крупы, хвосты, гривы, сено в яслях. К нему на свет поворачивались конские головы, с наставленными вперед ушами, с темными, вечно о чем-то глубоко тоскующими глазами. Их губы, как бы что-то шептали, вздрагивая. Иные лошади глубоко и тяжко вздыхали.
Прежде Марк лошадей боялся, но теперь он спокойно подходил к ним, трепал их по шеям, говорил с ними, и они отвечали ему веселым пофыркиваньем, ставили свои быстрые уши то так, то иначе, и Марк видел, как меняется, в связи с постановкой ушей, выражение их восхитительных морд. Холстомер прищурил уши и мотнул оскаленными зубами в сторону пробегающего Волчка. Марк подумал: — Это вековая вражда, Холстомер почуял прежние обиды.
Конюшню свою Марта опоэтизировала. На двери денника, в котором стоял ее чистокровный жеребец, были начерчены строки из стихов М.Ю. Лермонтова:
«Конь же лихой не имеет цены».
Ниже стояло: «Гракх. Сын Принца — Рюделя и Дзи — Квин».
Рабочие лошади, выкупленные дядей Васей у мясников на бойнях, назывались: «Чубарый», «Заседатель», «Фру-фру», «Карагез», «Конек-Горбунок», «Холстомер», «Россинанта», «Машка».
Прежде Марк никак не мог правильно назвать лошадь, все лошади казались ему одинаковыми. Теперь же он отлично видел, что у каждой есть свое, особенное, и что лошади так же как и люди друг на друга совершенно не похожи.
Например, Гракх отличался от рабочих лошадей так, как борзой кобель отличается от дворняжки. Голова была словно выточенная, глаза у него были выпуклые, большие, уши острые, ноздри широкие. На лбу его красовалась лысина, напоминающая летящую ласточку.
Марк Гракха боялся. Только одна Марта умела с ним обращаться. Проходя мимо денника, Марк только сквозь решетку двери увидел косящий строго глаз, зажженный лиловым светом. Седло Марты, лежащее на козле, бросило на стену тень, напоминающую летящего орла.
Марк открыл денник Машки. Кобыла лежала задом к двери. Он, подняв фонарь чуть выше, увидел, что Машка тяжело водит боками и слегка кряхтит от усилий. Хвост у нее был откинут в сторону, был мокрым и вздрагивал. Не опытный в таких делах сторож все же сразу понял, в чем дело. В груди у Марка что-то екнуло. Сердце заколотилось, он почувствовал одновременно испуг и дикую радость. Сами ноги, без всякого приказанья свыше, словно перышко подхватили всего остального Марка и понесли с неимоверной быстротой к замку. В зале было полутемно, лишь две свечи горели на рояле, перед отцом Илларионом. Под звуки вальса молодежь кружилась в сумерках. Вдруг к шороху платьев и шарканью ног примешался стук когтистых лап Волчка. Пес остановился в дверях.
Почти одновременно возникло сияние конюшенного фонаря.
— Машка жеребится! — Разлетелся по всему залу взволнованный голос. Музыка оборвалась. Эхо повторило последний аккорд. Танцующие остановились, как вкопанные, но казалось, что они дрожат и шевелятся потому, что фонарь в руках Марка дрожал.
— Ты не ошибся!? — спросила с сомненьем в голосе Марта.
— О, нет! Нет! — выкрикнул Марк с такой силой, что сомненья быть не могло.
Сняв руку с плеча Игната, Марта быстрыми шагами шла к двери.
Подруги стали просить ее: Марточка, золотко, нам можно с тобой?
— Айда за мной! Все идем, всем можно! — говорила Марта, не сбавляя быстроты своих четких шагов. И двинулись за нею четыре студентки: Лукерья, Мария, Зинаида и Виктория и три студента: Игнат, Володя и Саша. Пошли старшие: Отец Илларион, дядя Петя (бывший седой художник) и даже дядя Вася, родной дядюшка Марты. Словом, вся колония общества «Крест и Лира» высыпала, как один, на двор.
Лунный свет струился по листве деревьев. Небольшая толпа, идущая за Марком с фонарем в руке, звенела возбужденными голосами. Лунный свет бросал на лица тени ресниц, глаза казались поэтому большими. В тени деревьев свет фонаря бежал по стволам, освещал нижние ветки, и толпа попадала как бы в некий таинственный грот.