Доехавши до противоположного конца протока, Олекса снова был поражен короткостью обрезанного горизонта; это впечатление казалось здесь еще более резким при совершенном отсутствии каких-либо судов на море и при его сгущенной синеве. Еще одно обстоятельство поразило Олексу: несмотря на совершенную тишину, не мутившую даже рябью сонных, лиманских вод, здесь, на море, медленно и бесшумно, словно из глубины, вздымались широкие волны и разбегались по песчаному берегу серебристым прибоем. Полюбовавшись невиданным зрелищем, Олекса повернул назад и заметил, что он сильно устал. Пройдя проток, он остановил свою душегубку у лозняка и принялся за свой полдник. Утоливши голод, Морозенко разлегся в челне, подложивши свитку под голову, и закурил люлечку...
Солнце, перейдя полдень, ласково греет его, нежный ветерок едва, едва колышет ладью... В сладкой истоме лежит молодой казак, свесивши онемевшие руки. Крылатые мысли летают где-то далеко: Золотарево или Суботов мерещатся неясными тонами, а вот ярко выступает образ маленькой Оксанки с черными глазами и ласковою улыбкой...
Проснулся Олекса от сильной качки. С ужасом протер он глаза: солнце уже стояло почти на закате: ветер крепчал и дул с моря, лодка неслась по лиману, в мглистой дали не было видно никаких берегов, коса и остров пропали.
Схватился казак за весло, — к счастью, оно еще лежало в лодке, — и начал грести с отчаянной силой, направляя челн на север. Душегубка летела, рассекая острым, высоко поднятым носом возраставшие волны, ветер дул в спину и помогал юнаку гнать ее. Солнце садилось; сизая мгла превращалась в ползущий по волнам белый туман.
Вдруг лодка ударилась о какое-то препятствие, подпрыгнула, чуть не опрокинулась и запуталась в сети.
— Гей, Махмед! Смотри, что там? — крикнул кто-то по-татарски из тумана.
— Должно быть, большая рыба, — ответил другой голос с противоположной стороны.
Через минуту из тумана показался каюк с четырьмя гребцами и одним рулевым.
— Аллах керим! Тут не рыба, а целый черт!
— Какой? Кто? — подъехал другой, больший каюк.
— Откуда ты, дьявол? — спросил рулевой. — Ишь цепь разорвал, шайтан черный!
— А ты не лайся, зеленая жаба, — огрызнулся по-татарски Олекса, махая со всею силою веслом.
— Держи его! — кричал рулевой другому каюку. — Заступи дорогу... Он рвет веслом сети!
— Стой, шайтан! Арканом его! — надвинулся к душегубке другой каюк.
Первая мысль Морозенка была защищаться: двух бы он положил выстрелом, двух кинжалом, но вот беда: лодка запуталась — не уйдешь! Ему улыбнулось даже и умереть в лихой схватке, да вспомнился наказной и товарыство, судьба которого вручена ему самим Богданом.
— Стойте, правоверные братья, — словно взмолился Морозенко, — велик аллах и Магомет его пророк! В тумане нечаянно наскочил; вы помогите распутаться...
— А глаз не было, зевака? — уже менее грозно отозвался рулевой, очевидно, хозяин, — зацепи багром его каюк, тащи!
— А ты откуда, карый? — прищурил он свои раскошенные глазки.
— Из... как его... — замялся Морозенко: он не знал ни одного названия из окружающих мест, кроме Очакова, и потому буркнул: — Из Очакова.
— Как зовут?
— Ахметкой.
— Из какой семьи?
— Из... — тут уже Олекса замялся совсем, — из Карачубесов.
— Врешь! Там таких нет!
— Смотри, хозяин, — обратился к косому другой татарин, — у него и каюк не нашинский, таких у нас нет.
— А вот и гяурский крест на шее блестит! — крикнул еще кто-то, показывая пальцем.
— Так вяжи его! Это гяур, шпиг! — крикнул хозяин. — Тащи его! — Олекса выхватил было пистолет, но в мгновение ока аркан упал ему на плечи, затянул узлом руки и повалил его навзничь.
21
Несмотря на все старания деда, Грабине становилось хуже и хуже: ноги постепенно чернели; багровые, верхние круги расплывались дальше; жар возрастал во всем теле; в каюте слышался трупный запах.