Взгляд ее скользнул по черному двору, мимо собравшихся уже возле огромного казака косарей и остановился на молоденьких дивчатках. Сидя на зеленой траве с полными фартуками цветов, они сами казались двумя большими цветками, поднявшими свои головки из травы. Дивчатка о чем-то говорили; Ганна не слыхала их слов, но, глядя на их молоденькие, оживленные лица, ей почему-то вспомнилось свое безотрадное детство, подернутое туманом, а потом пришли на мысль и горячие слова Богдана, его молодое, воодушевленное лицо, и собственные муки, и слезы, и Ганне вдруг сделалось жаль чего-то: не то своей уплывающей молодости, не то своих развеявшихся грез... Тихая тоска охватила ее, и рука Ганны замерла неподвижно на белокурой головке Юрка.
В противоположной стороне неба вырезался и словно повис в сиреневато-розовой мгле полный красный месяц...
— О, уже повень! — заметила Катря, подымая к небу глаза.
— А когда они уехали, кончалась только первая квадра! — вздохнула Оксана.
— Значит, скоро приедут, — ответила тихо Катря, проникаясь необыкновенным почтением к грусти подруги, еще недоступной для нее.
— Ох, когда-то, — опустила печально голову Оксана, — а может быть, и случилось что... Ты разве не слыхала, какие только ужасы рассказывал тот безрукий, что пришел вчера на хутор?
— Ну, с батьком... — заметила уверенно Катря, — с батьком не может ничего случиться, да и Олекса ж не кто-нибудь, а запорожский казак!
— А может, он не с паном дядьком, а прямо поехал на Запорожье, — вздохнула опять Оксанка.
— А, что ты верзешь! — вскрикнула даже сердито Катря. — Ну, как такое говорить?! И как бы это он поехал на Запорожье, не попрощавшись с тобой?
— А почему б же ему непременно прощаться со мной?
— Почему? — переспросила Катря, бросая на Оксану лукавый, выразительный взгляд.
— Ну да, почему? — повторила уже несмело Оксана, краснея и опуская глаза.
— Потому что он кохает тебя! — отрезала Катря, но Оксана не дала ей окончить.
— Катруся, голубочка, серденько мое, когда б же тому правда была! — обвивала она шею подруги руками, пряча у ней на плече свое вспыхнувшее лицо.
— Правда, правда! — повторяла настойчиво Катря, стараясь освободиться от рук подруги и заглянуть ей прямо в глаза.
— Откуда ты знаешь, откуда ты знаешь? — шептала Оксана, припадая еще крепче к плечу подруги.
— Потому что он всегда на тебя только и смотрит, с тобою всегда розмовляет, где ты, туда и он идет, — говорила торопливо Катря. — Потому что он тебе дарунки всегда привозит, потому что, — добавила она решительно, — он не хотел уезжать из Суботова на Запорожье, а что ж бы ему за утеха была без тебя на хуторе сидеть?
— Серденько, рыбонька моя, — прижималась к ней Оксана, — когда б ты знала, как мне сумно без него! А когда он уедет на Запорожье, Катруся, голубочка, я... я... умру без него!
— Ну, вот уж и умру! — развела руками Катруся.
— Да, да, умру, — продолжала горячо Оксана. — Я буду каждую минуту думать, что с ним случилось что-нибудь, что он забыл меня, покохал другую, что он... Ох, Катруся, ты не знаешь, как я люблю его!
Вдруг неожиданный резкий детский крик прервал слова Оксаны. Дивчатка оглянулись.
По направлению ворот бежали вперегонку Андрий и Оленка, отчаянно размахивая руками.
— Тато, тато едет и Олекса с ним! — кричали они что есть духу.
Действительно, за живою стеной зелени плавно опускались и подымались, приближаясь к воротам, две красные казацкие шапки и два дула рушниц. Слышался частый топот приближающихся коней.
— Они, они! — вскрикнула Оксана не то с радостью, не то с испугом. — Катруся, голубочка, уйдем отсюда: я не могу здесь... при всех... он увидит, что я плакала... Голубочка, уйдем скорее, скорее!
И дивчата, оставивши свои начатые венки, бросились поспешно к дому.
Топот коней раздался явственно, и в распахнутые настежь ворота влетел белый конь Богдана, а за ним и гнедой Морозенка. Кони лихо пронеслись по двору галопом и остановились как вкопанные перед крыльцом.
— Добрый вечер! — поклонилась радостная Ганна, спускаясь с крыльца. — Что так забарылись?
— Не по воле, — ответил угрюмо Богдан, соскакивая с коня и передавая повод Морозенку.