Пани Виктория небрежно улыбнулась, хотя по лицу ее разлился нежный румянец.
— Почему пан так думает? — спросила она игриво, склоняясь головой на руку. — Но хорошо, что пан вспомнил о приключениях. Я попрошу пана рассказать что-нибудь; рассказы его так остроумны и забавны, а я устала. Ну, я жду! — окончила она нетерпеливо.
Пан начал рассказывать какое-то бесконечное приключение.
Пани Виктория слушала рассеянно и небрежно. Тихая ли ночь, обнявшая сквозь открытое окно ее пылающую головку, или какое-то сладкое давнее воспоминание, выплывшее вдруг неожиданно среди этой роскоши, пышности и суеты, навеяли на нее нежную мечту, — только ресницы ее опустились; по лицу разлился тихий покой, а полуоткрытые уста так и застыли в нежной задумчивой улыбке.
Между тем разговор у княжьего стола принимал все более и более горячий характер.
— Не надо войны, никакой войны ни с каким бесовым батьком, не надо, да и баста! — кричал уже подвыпивший князь Заславский, стуча своим келехом по столу. — Все войны к бесу, они нам в убыток!
— Но государство имеет свои интересы, которые стоят выше интересов частных людей, — заявил негромко пан Остророг. — Политика требует...
— Какого мне беса в их политике! — перебил его князь Заславский. — Мало ли чего они там с этою тонкою лисой понакрутят! Долой войну!
— Так, так! Згода, згода, не надо войны! — зашумели кругом магнаты.
— Однако, панство, позвольте! — поднял надменно голову князь Иеремия, и при звуке его холодного голоса умолкли все взбушевавшиеся возгласы.
— Война есть рыцарская потеха, и наши славные предки не прятали своего меча и не уклонялись от чужого. Война войне рознь. Если она принимается за расширение границ государства, за усиление его, я первый предложу меч свой. Но если это подвох, так я подниму меч на изменников.
— Правда, правда! — зашумело панство.
— Если бы король поднял меч для завоевания Крыма, чтобы Речь Посполитая уперлась ногами в Черное море, я бы благословил его.
— А к чему нам этот Крым? Что в нем? — допытывался совсем захмелевший Заславский.
— Ко всему! В нем наше спасенье! — запальчиво ответил Иеремия. — Если Крым ляжет у наших ног, тогда эти подлые стражи казаки нам не нужны. Мы их сметем. А когда их не станет, тогда и ваши хлопы умолкнут навеки и смирно будут вам землю пахать.
— По-моему, проще, — заявил с конца стола толстый пан, — вырезать Казаков, выпороть хлопов, и баста!
— Да, да! — подхватили не совсем, впрочем, дружно некоторые голоса.
— Да благословит господь благие намерения, освещающие головы панства! — провозгласил торжественно иезуит.
На лице пана Остророга отразилось не то смущение, не то страдание.
— Осмелюсь обратить внимание вельможного панства, — начал он своим тихим голосом, опуская глаза, — что такими жестокими мерами наша междоусобная война, так сказать bellum civile, не прекратится, а возгорится еще сильнее. Казаки, терпящие и так немалые утеснения, восстанут с еще большею горячностью и соединятся с народом. Жестокость выкует им меч.
При первых словах Остророга панство оглянулось в его сторону с едва скрываемым недоброжелательством и нетерпением. Казалось, у каждого в голове промелькнула одна и та же мысль: «И какие еще там добродетельные сентенции начнет распускать эта латинская машина?» — но при последней его фразе шум негодования поднялся кругом.
— О dei{224}! — воскликнул патер. — Кто станет слушать жалобы Гракхов?{225}
— Но Гракхи, велебный ксенже, подымали возмущение из-за хлеба, — возвысил уже голос пан Остророг, подымая свои голубые глаза, загоревшиеся теперь возмущением, — в делах, касающихся целых народов, нужно рассуждать спокойно, так сказать aequo animo (уравновешенно).
— He aequo animo, a forti animo{226}. Это единственный способ, достойный рыцарей и вельмож! — перебил его громко князь Иеремия.
— Правда, правда! — загремело кругом панство.
Пан Остророг окинул всех своими светлыми вдумчивыми глазами и молча опустил голову.
— Посол от старосты Чигиринского, ясновельможного пана на Конецполье, Конецпольского, пан Адамович-Шпорицкий! — провозгласил в это время громко слуга, распахивая широкие дубовые двери.
Все заинтересовались, притихли.
— Отлично! — буркнул пану-товарищу ротмистр.
— А что? — не понял тот.
— Да вот, прибывший гость — мой земляк, литвак, я всю фамилию Адамовичей-Шпорицких знаю.
— А! — протянул товарищ и бросился к какой-то панне поднять упавший платок.