— Так они сами не захотели! — возразила наивно Катря.
— Сами?.. Так им под носом пхекала, что, конечно, плюнули! А из нищих или кобзарей если кто придет? Хорошо, коли пан дома, привитает, а если пана нет, так их сейчас спровадят, бабуся украдкой разве накормит. А с бабой как она? Да еще не так она, как ее варшавское дитятко Зося... Э, что и толковать!
— Может быть, — смущалась все больше Катря, — к другим, а вот к нам и к тату... Она часто и гуляла с ним, и утешала его, чтобы тато не журился.
— Да, послушала б ты няню или Матрону-булочницу, много и я не разберу, а ты и подавно, а говорят нехорошо... Она лукавая и скверная.
— Не говори так, Оксана, мне все-таки жалко ее; она одна, сирота, нас жалеет, да вот целую неделю тужит о чем-то...
Оксана нахмурилась и начала усердно вышивать. Долго сидела Катря, задумавшись, затем она взглянула на свою подругу и ей захотелось загладить причиненную ей досаду.
— Ну, не дуйся ж, Оксана, — обвила она ее шею руками, — а когда ты ждешь Олексу?
— Не знаю, — ответила та, покрывшись вдруг при названном имени густым румянцем и склоняясь еще ниже над работой, — передавал, что скоро, может, освободится, тогда непременно приедет сюда.
— Надолго?
— Не знаю и того, — вздохнула Оксана. — Только где ж ты видела, чтобы из Запорожья надолго отпускали?
— А ты уже очень соскучилась за ним? — усмехнулась лукаво Катруся.
Но на предательский вопрос последовал в ответ только подавленный вздох, и головка молодой дивчыны наклонилась еще ниже над работой.
— Ну, ну, будет печалиться! — закричала весело Катря, бросая уже совершенно в сторону работу и садясь на лавку рядом с подругой. — Будет, говорю тебе, слышишь? — обхватила она ее шею руками и насильно притянула к себе.
Оксана ничего не ответила и только крепко зажмурила глаза.
— А очень ты его любишь, Оксана?
— Ох, Катрусю! — вздохнула дивчына, прижимаясь к ее груди и обвивая шею подруги руками, — так люблю, что и сказать не могу!
В это время шумно распахнулась дверь, и в ней появился сияющий радостью и здоровьем мальчик лет тринадцати; через плечо у него висело два зайца.
— А что, затравил, затравил! — крикнул он весело, весь запыхавшись от ходьбы и волнения. — Гляньте-ка, — сбросил он их на пол.
— У, какие здоровые, — подбежала Оксана, — как кабаны!
— Возьми их, Андрийко, — отозвалась смущенная Катря, — ишь накровавил... И что они тебе сделали?
— Капусту вон за пасекой выгрызли, — потирал руки и любовался своей добычей Андрийко.
— Где ты их подцепил? — волновалась Оксана.
— А тут же, за капустой, в левадке... Тимко пошел к ковалю коней ковать, а я пошел с сагайдаком на леваду... Росяно — страх!.. Вот я и пошел, а за мной и увяжись Джурай да Хапай... молодые еще... Тимко их недолюбливает, а я...
— Славные, славные цуцки! — оживлялась все больше Оксана. — Ты увидишь, Андрийко, что они и Знайду, и Буруна за пояс заткнут...
— Заткнут, заткнут, — воодушевлялся хлопец, — слухай же: пошел я по капусте, сбиваю головки... Вдруг — куцый! Я второпях пустил стрелу — не попал... Заяц в левадку так и покатил, а из левадки в луг... Собаки же где-то замешкались... Я ну кричать... Принеслись, увидели — да как пустятся! Растянулись, как бичи. Заяц клубком катится к лесу, а они стрелою наперерез... Я бегу, ног не слышу и сапоги сбросил... вот, вот уйдет... ан нет! Растянули, настигли!.. А на обратном пути и другого затравил!
— Где же ты сапоги бросил? — допытывалась в ужасе Катря.
— А там, в бурьянах... после найду.
— Молодец, Андрийко, молодец! — восторгалась Оксана.
Хлопец действительно был красив, так и просился на
полотно. Симпатичное личико, детски нежное, алело здоровым румянцем; темные глаза горели удалью и утехой; волосы, подстриженные грибком, были ухарски закинуты; штанишки, подкрученные за колени, обнажали белые, мускулистые ноги. Во всей еще несложившейся фигуре его видны были природная гибкость и грация.
— Иди переоденься, — настаивала Катря, — чтоб тебе еще не досталось за сапоги!..
— Эх! — махнул рукою Андрийко.
— Любый, славный! — обняла его крепко Оксана.
— Пусти, — вырывался хлопец, — мне есть хочется... аж шкура от голода болит.
Заскрипела внутренняя дверь, и в светлицу вошла сгорбленная старуха, повязанная темным платком. Глянула она на Андрея и ударила руками об полы.
— Господи, что это он наделал? Забрехался, окровавился... босый... Долго ли до беды?
— А ты посмотри, няня, какие зайцы, — начал было вкрадчиво мальчик.
— Что мне зайцы! — перебила она, — беспутный... Ступай переоденься сейчас...
— Дай мне есть, бабо...
— Годи, годи!.. Переоденься!.. Иди, иди! — и баба потащила Андрийка за руку.