— Быдло, пся крев! — крикнул яростно Потоцкий, опрокидывая свой кубок. — Я говорил, что их надо было тогда еще уничтожить всех до единого на Масловом Ставу!
— Как мог отец мой доверять такому предателю? — вскрикнул, в свою очередь, юный Конецпольский.
— Хмельницкий хитер, как лис, а покойный гетман был милостив и доверчив, а вследствие этого и благоволил к этой мятежной рвани, — заметил скромно Чаплинский.
— Но не таков я! — вспыхнул юный староста.
— Да не во гнев тебе, ясноосвецоный княже, — заметил раздраженно Потоцкий, — покойный отец твой принадлежал к той партии, которая потакает этим безумным и дерзким планам короля. Они больше всего бунтуют козачество, они подымают его против нас, законных их господ. На сейме, небойсь, плакал этот мечтатель о деспотии, говорил, что мы расшатываем государство! — шипел, зеленея от злости, Потоцкий. — А кто расшатывает государство, как не он? Для своих гнусных целей он подымает рабов на господ. Он унижает власть, а не мы.
Все словно обезумели в светлице. С грохотом покатились отодвигаемые стулья, кубки полетели со стола. Крики, проклятия и брань наполнили невообразимым ревом всю комнату.
— Измена, измена! — кричал исступленно Чарнецкий, сверкая своими зелеными глазами. — Покушение на нашу золотую свободу! Вот когда открывается истина, а на сейме говорили, что все это ложь!
— Измена, измена! — кричали за ним и другие. — Нас хотят обратить в рабов, отдать подлым холопам!
— Ему уж давно хочется самодержавной власти! — надрывался, багровея от злобы, жирный пан Опацкий.
— В чем состояли эти привилеи, известно пану? — перебил всех, кусая от бешенства губы, Потоцкий.
— То была грамота короля, предписывавшая козакам броситься на татар и в море для того, чтобы силою вовлечь Турцию в войну, и, кроме того, в ней представлялись этому быдлу особые права и королевские милости.
— Сто тысяч дяблов! — даже подпрыгнул на своем месте Потоцкий. — И эти собаки осмелились?
— Они бросились с ними на Сечь; оттуда Хмельницкий думает направиться в Крым, а тогда...
— Погоню за ними! — затопал в ярости ногами Потоцкий, срываясь с места.
— Она уже послана.
— Всех переловить!
— Завтра же они будут в моей тюрьме!
— На колья! Четвертовать! — захлебывался от бешенства Потоцкий, и белая пена выступала на его тонких губах.
— За этим я и приехал: Хмельницкий — писарь войсковый.
— Тем лучше, — перебил его молодой Конецпольский.
— На кол его, — яростно завопил Потоцкий, — чтобы всем был пример в глазах!.. А мы приедем и учиним им такую расправу, что вылетит у них из головы мятеж!
Яростные крики панства огласили всю комнату.
— Я просил бы вашу ясновельможность дать мне письменный приказ, потому что, зная пристрастие короля к этому гнусному бунтарю и изменнику, я боюсь, как бы моя скорая расправа не была поставлена мне в вину.
— Завтра же получишь приказ. Я отвечаю! — вскрикнул резко Потоцкий.
— Все будет, как желает пан гетман! — поклонился подобострастно Чаплинский.
На следующий день под вечер Чаплинский, снабженный приказами гетмана и старосты о немедленной казни Хмельницкого и его сообщников, отправился с самыми радужными мечтами в Чигирин.
В Чигирине его уже поджидал Комаровский.
— Что доброго? — спросил Чаплинский, входя в свою светлицу, в которой уже метался с каким-то глухим ревом Комаровский. С своими налитыми кровью, остановившимися глазами и широким лбом он действительно напоминал взбесившегося быка.
— Что доброго? — повторил свой вопрос Чаплинский.
— Ничего, — остановился перед ним с диким лицом Комаровский, — нет ее нигде.
— Ну, а Хмельницкий?
— Хмельницкого поймали... на ярмарке... коней покупал... а остальные разлетелись, я хотел броситься за ними в степь... мало людей... у них всюду сообщники...
— Ге, теперь не тревожься, друже, — вскрикнул весело Чаплинский, вытаскивая сложенные бумаги, — теперь мы попытаем молодчика огнем и железом, выболтает он нам немало новостей, а тогда ты и отправишься по следам беглецов в степь... Гетман и староста приедут сюда чинить суд и расправу. Не бойся, теперь и мышь из степи не убежит!