— Меня изумляет, — процедил он сквозь зубы, — что пан полковник ожидает какого-то холода от этого рванья, от этого схизматского быдла.
— Это жарт, ясновельможный гетмане, я пошутил, — сконфузился Одржевольский.
— Да, — не взглянул даже на него гетман, — пословица говорит, что у страха глаза велики... но... но... — усиливался он произнести непослушным языком слова, — но на наше славное, храброе рыцарство никто не нагонит холоду, притом же этот шельмец, бунтарь, наверное, уже в руках моего сына, и мы на днях будем иметь удовольствие рвать ремни из шкуры этого пса, рвать ремни из его шкуры, а потом посадить на кол.
— Д-да, — вставил саркастически Калиновский, — за небольшим только остановка: нужно поймать его и схватить.
— А почему пан польный полагает, что он не схвачен? — вскинулся задорно вечно споривший со своим товарищем гетман.
— Да потому, что мы до сих пор не имеем никаких известий о нашем отряде, — заговорил раздражительно Калиновский, нервно жестикулируя и подергиваясь всем телом, — а это, по-моему, худо...
— А по-моему, хорошо, отлично, великолепно, восхитительно!
Калиновский пожал презрительно плечами.
— При удаче региментарь прислал бы немедленно известие.
— При неудаче! — даже привскочил выходивший из себя гетман. — При не-у-да-че прислал бы, конечно, чтобы предупредить нас, чтоб... триста перунов! А при удаче к чему ему торопиться? Ведь он мог же и загоститься в этом разбойничьем гнезде. Пока всех перевяжешь, пока всех их добро упакуешь, нужно время... Не так ли, панове? Ведь логика вопит за меня... но многим она чужда; впрочем, nomina sunt odiosa*, — протянул он руку к ковшу и, наполовину расплескав его по дороге, опрокинул в рот.
* Не будем называть имен (латин.).
— Конечно, — поддержал гетмана Сенявский, — могли загоститься, и наверно...
— Только при неудаче ясноосвецоный сын гетмана поспешил бы дать известие, — подхватили хором молодые.
— Но при неудаче, — обвел всех Калиновский презрительным, уничтожающим взглядом, — он мог быть отрезан, мог быть поставлен в совершенную невозможность дать кому-либо знать, мог быть лишен... мало ли что!
— Как? — завопил гетман, — пан польный позволяет себе взводить такую напраслину на моего сына? На лучших воинов, опытных и храбрейших вождей? То, проше пана, оскорбленье гонору, — шипел он, стуча костлявою рукой по столу и сверкая яростно своими оловянными, вспыхивающими зеленым огнем, глазами. — Одна мысль, чтоб этот подножный сор, эта пся крев могла нанести какой-либо вред нашему славному, шляхетскому панству, — есть преступление!
Среди вельмож послышался глухой ропот.
— Не оскорблять я думал шановное наше рыцарство и доблестных воинов, — возвысил дрожавший от гнева голос польный гетман, — я их не менее чту и головой лягу везде за нашу честь... но я хочу сказать, что мы относимся к нашим товарищам чересчур небрежно... Стоим здесь бездеятельно, беспечно предаемся забавам, в полной неизвестности даже, где наш враг... не посылаем к действующему войску ни разведчиков, ни летучих отрядов, ни сами к ним не подвигаемся на помощь...
— Слыхал, слыхал! — перебил польного раздраженный Потоцкий. — Егомосци желательно бросить нас всех под колеса фортуны для приобретения дешевеньких лавров? Ха-ха! И для кого это нужно подымать и двигать в степь такую грозную силу? Для какого-то отребья! Да с ним позор шляхетству и сражаться! Батожьем его разогнать, вот что!
— Ясноосвецоный прав, — отозвался Корецкий, — и я отдаю в его распоряжение всех моих доезжачих и псарей...
— Я сам презренное быдло считаю ничтожным, — заговорил снова Калиновский, — но Беллона капризна... Марс непостоянен... Сила мыши ничтожна перед силой льва, но упади он в яму, и мыши могут наброситься на него и загрызть насмерть.
— Хотя бы его загрызли не только мыши, но и блохи, не двинусь вперед ни на шаг! — вскрикнул высокомерно Потоцкий. — Сам король мне пишет, чтоб я не рисковал войсками, остановил бы военные действия на Украйне, что он сам приедет сюда и усмирит без кровопролития бунт. Хотя его воля не указ нам, но здесь она благоразумна, и я готов ей подчиниться... Рисковать коронными и панскими войсками, обрекать их на голодную смерть — это безумие... это... это... преступное стремление поставить на карту судьбу отчизны ради личных заносчивых химер...
— Да ведь здесь войскам больше угрожает голод, — схватился Калиновский с канапы и начал быстро ходить взад и вперед по палатке, — ваша ясновельможность изволили приказать выжечь на три мили вокруг все села и хутора...
— Да, приказал, потому что моя воля — закон, — воскликнул визгливо гетман, — и никто мне перечить не смеет!