— Ой вей, ой погано, пануню, — жаловался встревоженный жид, выглядывая часто из дверей, — проклятые хлопы что-то недоброе затевают, все о чем-то сговариваются, далибуг, и подойти нельзя: шипят, как гадюки!
— А я им, шельмам, тего, — гремел хриплым басом пан эконом. — Я им, бестиям, тего, до костей шкуру спущу. Я их и за свое добро поквитую... Быдло, пся крев! Дай-ко, тего, тего, пива, только холодного, со льду!
— Зараз, зараз, вельможный пане!.. Сурко, герст ду?
Слышно было, как выскочил в другую хату корчмарь, потом снова вернулся и продолжал тихим, вкрадчивым голосом:
— Они тут кричали, что горилку и пиво будут сами вварить, как деды их варили, что рыбу по озерам и в реке будут ловить сами, бо она божья, а не панская, что ни дымового, ни сухомельщины платить не станут, что земля ихняя, предковская... Ой пануню, что они говорят, аж страшно, аж мне честные пейсы тремтят!
— Ах они быдло подлое, — орал и бил по столу кулаком Цыбулевич, — я их всех, тего, закатую!.. Мне вельможный пан дал право хоть перевешать всех его власною рукой, — он и сегодня это сказал, — и перевешаю, шельм, перевешаю!
— Всех, пануню, не нужно, — видимо, струсил жид, — потому не будет кому пить, а это и пану убытки... Ой вей, какие убытки! — вздохнул на всю корчму жид. — А лучше пусть пан для острастки посадит на кол зачинщиков, довудцев, хоть пять-шесть свиней посадит — и будет антик. Как они, мой пане коханый, забачут, что ихние довудцы на палях... так и сами, звыняйте, пане...
И жид захихикал тонким, гаденьким смехом.
— Так, так, го-го! На пали их, дяблов! — крикнул зычным голосом эконом, а потом сразу смягчил тон. — А пиво, доброе пиво, холодное, в нос бьет! Наливай, тего... еще!
— Проше, проше, на здоровье, егомосць! — лебезил жид. — А первые довудцы, первые гадюки — Явтух Гныда, Софрон Цвях и Мартын Колий.
— На пали их, на шибеницу! Вот я их, тего... и запишу. А ну, жидку, еще пива! — раздавался хриплый бас.
— Я, вельможный пане, остальных замечу и скажу, — вторил ему шепотом тенор.
— Добре... Так я тех зараз, а остальных завтра.
— Лучше, пане, захватить всех разом... Далибуг, а то догадаются и утекут.
— Ну, ну! Еще, тего, тего... пива!
Дед сделал знак хлопцу и незаметно с ним вышел на улицу. Возле корчмы уже никого не было, только невдалеке смутно виднелась какая-то одинокая фигура.
Дед подошел к ней.
— Слава богу! — поздоровался он.
— Вовеки слава, диду! — ответил приветливо незнакомец и мотнул шапкой.
— Ты, сыну, здешний? — торопливо спросил встревоженный дед.
— Здешний. А что?
— Нам нужно зараз видеть Гныду, Цвяха и Колия, — вмешался в разговор хлопец.
— Цвяха и Колия? — отступил озадаченный селянин и подозрительно взглянул на деда и хлопца.
— Да, их... только ты не мешайся, Олекса, — кивнул головой дед, — мы подслушали сейчас разговор жида с экономом, нужно скорее предупредить братьев. Клянусь нашим гетманом Хмелем, что это правда!
— Так, стало быть... — обрадовался селянин, но потом все-таки подозрительно спросил: — А вы сами откуда?
— Да мы утикачи из панских полесских имений... бежим от ката Чаплинского. издалека... бежим до своих ватаг... только ты, человече добрый, не теряй времени... дело важное... страшное дело...
— Да наши тут недалеко собрались... только как оно... опасно ведь незнакомого человека вести до громады?
— Гай-гай! Да взгляни на нас, — заговорил шутливо дед, — какие мы опасные люди? Старый, сивый дед и хлопец! Тебе на одну руку...
— Ха-ха! И то правда! — ободрился селянин. — Так гайда, тут недалеко.
Пройдя берегом едва с полверсты, за село, провожатый завел деда с хлопцем на какую-то леваду. Было уже совершенно темно. Слышались только отдельные голоса. Вартовой, стоявший на рву, опросил провожатого и пропустил их.
— Вот, братцы, — сообщил провожатый, — беглец из-за Горыни имеет сообщить вам важные новости.
— А поклянешься ли ты нам, человече божий, — спросил кто-то авторитетным тоном, — что слова твои будут правдивы и что ты пришел к нам не с лукавым сердцем, с щирой душой?
— Клянусь погибелью всех панов! Клянусь нашей верой и волей! — произнес торжественно дед.
— Мы верим тебе, — отозвался прежний голос.
— Верим и рады слушать... — раздались другие голоса.
XXIX
— Панове громада! — заговорил взволнованно дед. — Мы бежим из глубокого Полесья, почитай из-под Литвы, и спешим с поручением к нашему гетману батьку... И до нас уже долетела радостная чутка, что настал слушный час посбыться ляхов да зажить по старине, на своей правде да на своей воле. Поднялся и там замученный люд, взялся за топоры, за косы да за ножи, побратавшись с огнем. Сколько мы ни шли, то везде видели пустые хутора, безлюдные села, а та и выгоревшие дотла от ляшской злобы; только, правду сказать, и палацы все панские либо разгромлены и лежат в руинах, либо сожжены и чернеют своими трубами да остовами. Первое лишь ваше, братцы, село мы встречаем еще под панским ярмом.