Он стоит, прислонившись к якорю спиной, рассматривая цепь, по которой сейчас двинется, балансируя, как канатоходец. Вдруг приходит понимание (во сне это просто), что вовсе не он выберет цепь, а цепь сама выберет его. Если захочет. Таковы законы сна. Не любого сна, конечно, а именно этого, странного – про цепи. И ещё: он почему-то знает, что пойдёт не в сторону моря (или большой реки, неважно). Не к воде. Не к кораблям. Его путь – другой. И это нельзя объяснить логически, просто так сложилось, это не его выбор, он родился с готовым стремлением идти не к воде, а от воды, и ничего с этим не сделаешь, не уговоришь, не заставишь. Никуда не денешься, так и есть.
Ладно, не к воде, в другую сторону – пусть. Но, наверное, саму цепь можно выбрать? Без узлов, с прочными звеньями, не качающуюся, не уходящую круто вверх. Поближе к земле, чтобы если уж сорвёшься, так невысоко падать. Можно ведь? Нет. Цепи-дорожки подползают под ноги сами, щекочут ступни. Иди! Первая раскачивается сильно из стороны в сторону и сбрасывает его, не успевшего сделать и пары шагов. Последующие просто исчезают, рассеиваются, будто сплетены из колец тумана. Одна кажется прочной, он идёт по ней довольно долго, и вдруг цепь с лязгом и скрежетом обрывается, он падает на землю. По законам сна… любого нормального сна… в такой момент сновидец должен резко пробудиться, чтобы убедился: в реальности ему ничто не грозит. Но он не просыпается. Медленно поднимаясь с земли, он видит перед собой ещё одну цепь, ведущую вверх, шатающуюся из стороны в сторону. Он долго не решается ступить на неё. Очень долго. Просто стоит и смотрит. Потом всё же делает шаг. Чувствует, как цепь под подошвами дрожит. Идёт, земля далеко внизу, а вокруг ветки дерева, в которых запутались звёзды. Каждый шаг даётся с трудом. А навстречу ему по той же цепи легко, пританцовывая даже, движется мальчишка. Длинноногий, высокий. Расстёгнутая рубашка и белые волосы развеваются на ветру. И он уже знает (да оба знают!), что разминуться – никак. Только обняться и прыгнуть вниз.
И тут он просыпается. Не совсем. Почти не осознаёт, что находится в дрезденском отеле, что скоро зазвонит будильник, и нужно будет чистить зубы, глотать ужасно приготовленный кофе в гостиничном баре, вызывать такси… Но в то же время понимает, что ветки деревьев и переплетающиеся якорные цепи на фоне тёмно-синего звёздного неба над головой, мягкий ковёр светло-зелёной травы внизу – это не на самом деле, это всё во сне. И доверчиво прильнувший к нему Алёшка Костров – тоже во сне. Как говорили в детстве – не взаправду. Поэтому можно ласкать его, целовать, сжимать в объятиях сильно и нежно. Делать с ним всё, что захочется. Ему хочется. Очень. И он делает, успокаивая себя оправданием: ведь это сон, просто его сон; настоящий, реальный Алёшка никогда об этом не узнает. И вдруг осознаёт: сон, да, но из того рода снов, что видят оба участника. Вздрагивает, пытается остановить, прекратить, проснуться. Но – поздно. Всё свершилось уже.
Богдан просыпается, всё ещё испытывая наслаждение и ужас одновременно. Смотрит на часы. Хватает полотенце, идёт в душ, сбрасывает одежду на пол, долго стоит под струями ледяной воды, чтобы прийти в себя.
Выступал с докладом, отбросив оба черновика – старый и новый. Совершенно не переживал, что произнесёт искусствоведческие термины по-немецки неправильно, потому что обошёлся практически без них. Просто рассказывал о современном самобытном искусстве русской провинции. Которое никакое и не современное по большому счёту: то в этнографию запрыгнет, то в классику окунётся, то нырнёт с головой в авангард начала двадцатого века. Но самобытное – да, этого не отнимешь. Рассуждал и теоретизировал на удивление мало; много рассказывал даже не о выставках, которые организовывал, не о каталогах, которые готовил к изданию, а о художниках, о людях. О суровых и мудрых дядьках из Союза. Об интеллигентных преподавателях училища. О тётушках, рисующих семейные портреты и котиков – тоже своего рода явление в искусстве, куда без них. О студентах своих, подающих надежды.
Голос дрогнул дважды: когда говорил о трагически погибшем Якове Тропинине (в принципе, понятно, пусть) и когда в числе талантливой молодёжи упоминал Алексея Кострова (вот уж совсем ни к чему было здесь афишировать своё волнение). Оборвал речь на полуслове, поблагодарил за внимание, прошёл на место под вежливые аплодисменты.
В выступления следующих ораторов не вникал, не вслушивался. Их резкая, отрывистая немецкая речь была сейчас только фоном для его размышлений. Прокручивал в голове четвёртый вариант доклада, тот, который он напишет сегодня вечером и пришлёт на электронную почту организаторам для публикации в материалах конференции. Конечно, предварительно с ними договорившись. Во время кофейного перерыва надо будет подойти к кому-то из них и разъяснить ситуацию. Это будет сложно. У них так не делается. «Вы, русские, слишком спонтанны, слишком». А как ещё? Можно было дома, в Славске, заняться докладом не в последний день и написать четыре варианта? Можно, да. Но это не гарантия того, что в канун выступления не возник бы вариант пятый, в процессе – шестой и после не сформировался седьмой, не факт, что окончательный. А, может, не надо ничего менять, пусть в сборнике остаётся то, что есть? Тогда был бы шанс во время перерыва улизнуть с лекций, подобно нерадивому студенту, и отправиться на прогулку по городским улицам. Последние дни апреля – это в России слякотная весна, а в Германии совсем уже лето. Фотографировать всё подряд, а потом удалить большинство снимков, потому что при пересмотре они покажутся дурацкими. Отыскать забегаловку, где варят нормальный кофе – да, хотя бы нормальный, приемлемый, потому что сногсшибательного во всей Германии не найти, так пусть будет просто не очень ужасный. Вечером же вернуться в гостиницу и уснуть. Просто уснуть. Без всяких снов. Потому что того, что пригрезилось сегодня под утро, уже более чем достаточно. Впрочем… если повторится что-либо подобное, это будет невероятное счастье. Повторится – во сне, конечно. Снова во сне. Про воплощение чего-либо такого наяву лучше и не думать. Всё равно не сбудется.
В итоге после звонка на перерыв пошёл к организаторам. К организатору – толстой коротко стриженой блондинке с бейджем «Марта». Переговорил насчёт замены старого варианта доклада на новый. Выторговал вполне реальный срок – Марта согласилась подождать до послезавтра. И ушёл бродить по улицам, фотографировать достопримечательности и прохожих на телефон, разыскивать приличную кофейню. Всё решил успеть, вот и правильно, вот и молодец.
Четвёртый вариант доклада составил легко, соединив живые примеры устного выступления с заумной терминологией текста первоначального. Чувствовал, что так и надо. Написал по-русски вначале, сходу перевёл на немецкий, постаравшись не потерять живости и остроумия. Уложился в срок. Отправил текстовый файл на электронный адрес Марты. Дождался ответа: мол, письмо получено, всё в порядке.
Автобусную экскурсию (по программе, для всех участников конференции) решил проигнорировать. Хотя раньше в подобных мероприятиях участвовал не без удовольствия. Конечно же, не ради заученной болтовни гида («посмотрите направо, посмотрите налево»). Скорее, ради возможности забиться на одно из сидений в глубине салона и ждать, что присядет рядом симпатичная одинокая барышня. Ну, не то чтобы совсем одинокая (таких побаивался из-за их неуместной назойливости), просто оказавшаяся именно в этой поездке без спутника, без подружки даже. А дальше – по обстоятельствам. Вести диалог об искусстве (благодатная тема!), острить, придумывать небанальные комплименты. Хорошая языковая практика, кстати. Если барышня отказывалась понимать по-немецки, переходил на ломаный английский. На русский – в очень крайних и запущенных случаях. С соотечественницами старался держать интригу. Впрочем, те и сами были обманываться рады. Обычно принимали его за жителя какой-либо из прибалтийских республик, а если по рассеянности представлялся реальным именем, то за чеха или поляка. Далее можно было при первой же остановке из надоевшего автобуса сбежать вдвоём и отправиться разыскивать какую-нибудь дивную забегаловку, которая, как он прекрасно знает, где-то здесь, рядом, буквально за углом. Как ни странно, подходящее кафе всегда находилось, даже если врал напропалую, ибо и сам был в том городе в первый раз. Потом бродили по улицам до темноты, а то и до рассвета, тут уж как повезёт. В итоге провожал её до дверей отеля (или до дома, если барышня оказывалась местная, и такое бывало), на прощание по-братски целовал в щёчку. Ничего более. Иногда по настоятельной просьбе новой знакомой записывал её телефон. Разумеется, никогда не звонил.