– Ну, привет, прогульщик!
– Здрасте, Богдан Валерьевич. А чего это я прогульщик? Я не прогульщик. А где Юлия Юрьевна?
– Я за неё, – усмехнувшись, ответил учитель фразой из старой комедии про студента Шурика. – Знаешь что? Пойдём-ка со мной.
Не спросил, зачем. Алёшка пошёл, с волнением и радостью. А как ещё? По пути зацепил коленом Климкин табурет. Раскатились по полу банки с гуашью, разлилась накрашенная вода. Ой…
– Иди уже, я сам уберу, – буркнул Клим.
Девчонка с длинными волосами, не то Снежана, не то Кристина (Алёшка никак их имён не мог запомнить, и вообще какими-то одинаковыми они все ему казались), накручивая локон на палец, томным голосом спросила:
– Богдан Валерьевич, а мне можно уже раскрашивать?
Раскрашивать, ха! Детский сад.
– Работать в цвете, Петрова. Давно пора. Приступай, – резко сказал преподаватель и вышел в коридор. Алёшка двинулся за ним. Что там за сюрприз ещё?
Сюрпризом оказался включённый компьютер в кабинете истории искусств. На экране – начало теста: картина, вопрос по ней, четыре варианта ответов.
– А, зачёт за полугодие, – догадался Алёшка.
– Представь себе. Все сдавали в прошлую субботу, пока ваше высочество где-то болталось. А ты что подумал – я на свидание тебя приглашаю?
А он так и подумал. Балда. Идиот.
Вопросы в основном оказались лёгкие, он с ними справился быстро. На некоторые ответа не знал, и тогда просто выбирал цифру наобум, особо не задумываясь. Покончив с тестом, решил не спешить, взял с полки полистать журнал «Юный художник». И задремал, положив голову на страницы.
Проснулся не от звука, не от прикосновения – от взгляда. Или показалось? Богдан Валерьевич сидел за соседней партой и смотрел на него очень внимательно.
– Наконец-то, – сказал он. – Ты, Костров, похоже, не высыпаешься в детдоме своём. Забрать бы тебя оттуда в тихое место на недельку.
Так заберите, Богдан Валерьевич! На неделю, на год, навсегда. В плен, в рабство, на необитаемый остров. Только чтоб вы и я, никого больше.
Вслух не сказал, конечно. Попробуй скажи такое!
– Богдан, ты скоро? – раздался голос из коридора.
– Через пару минут, Яшенька, – откликнулся Богдан Валерьевич. – Ты заходи, не стесняйся.
Заглянул в дверь небольшого роста человек в длинном пальто, с тёмными вьющимися волосами до плеч и узкой бородкой, с меховой шапкой в тонкой руке, украшенной перстнями. Посмотрел на Богдана Валерьевича смущённо, а тот на него – нежно и требовательно. И сразу Алёшке стало ясно, что есть с кем Богдану Валерьевичу отправиться, если что, на необитаемый остров. «Вот, значит, как это бывает – по-настоящему», – подумал он. Совсем не подходили к этим двум до изумления красивым людям, к их таким добрым и трогательным отношениям те грязные слова, которые слышал Алёшка от Гены Ласочкина. Было что-то невыносимо прекрасное в том, как эти двое смотрели друг на друга. Алёшка чуть не разревелся.
Впрочем, вряд ли все эти мысли в тот миг пришли в голову двенадцатилетнему мальчишке. Скорее, додумал, дофантазировал уже потом, когда стал повзрослей, поопытней и много раз прокручивал в памяти произошедшее. Не событие даже – слова, жесты, взгляды. Тогда же сидел, съёжившись, за партой, и искренне не понимал, почему Богдан Валерьевич избегает прикосновений. Погладить по голове, дотронуться до плеча, хлопнуть легонько по спине, чтобы не сутулился, – все учителя так делают. Все, но не он. Не в этом году. Что изменилось за год, чем хуже стал он, Алёшка Костров?
Недоумевал тогда. Годам к шестнадцати, наконец, сообразил: да он просто боялся! И сейчас боится. Тогда, видимо, опасался преждевременно разбудить в мальчишке нездоровую сексуальность. Откуда ему было знать, что – уже?.. Сейчас… сейчас, видимо, осознавал, что не сможет себя контролировать. Алёшка был бы не против, если бы так случилось. Потому и провоцировал его всячески. Приставал, можно сказать, почти в открытую. Почти. Подойти и признаться – не мог. Стеснялся. Сложно поверить: болтливый, наглый, развратный Алёшка Костров до дрожи в коленках стеснялся повиснуть на шее у своего преподавателя. А возможность представлялась, и не раз! Было и ещё одно обстоятельство. Прекрасно осознавал: он, Алёшка Костров, не только студент художественного училища, но ещё и хастлер – всеми презираемое существо, предлагающее свои услуги за деньги. Иногда и за банку пива, это уж как повезёт. Высококлассный мастер минета, блин! Нужен ли Богдану Валерьевичу он – такой вот?
– Алёшка! Костров! Ну, Алёшка же!
– Что? Что такое?
С двух сторон его трясли, тянули с пригретого места Клим и новая знакомая – Алёна.
– Алёшка, уснул, что ли? Приехали уже.
Действительно, задумался и задремал в автобусе. Детство вспомнил. Блин! Лучше б не было такого детства. Жаль, время назад не вернуть.
Выпрыгнул из автобуса, потянулся, подвигался, разминая затёкшие мышцы. Тихо охнул, схватился за поясницу.
– Опять спина? – забеспокоился Тигра.
– Отстань, нормально всё, – огрызнулся он.
Ценил его трогательную заботу, нуждался в ней, но говорил ему об этом очень редко. Чаще фыркал: «Чего привязался? Я тебе кто – девчонка, или бабушкин внучек? Отцепись, сам справлюсь». Понимал, что Тигре невмоготу слышать такое, но ничего не мог с собой поделать. Доводил до слёз. Сам же успокаивал – одному ему доступным способом.
Наверное, всё это были вещи одного порядка – срывать уроки, жестоко дразнить Южакова, изводить придирками беззащитного Тигру. Однажды стал случайным свидетелем разговора двух учительниц. Точнее, кусочка разговора. Они сидели рядом в маршрутке, рассуждали о своём и совершенно не обращали внимания на подростка, который подслушивал их беседу.
– Откуда, откуда в современных детях столько немотивированной жестокости? – вопрошала одна. А вторая сказала:
– Знаешь, может быть, это их своеобразный сигнал миру, окружающим людям, нам: «Любите меня, пожалуйста!»
Алёшка почти ничего не понял тогда, но ненароком зафиксировал в памяти, а сейчас вот примерял на себя сказанное и думал, что, наверное, это как раз про него. Только он, Алёшка, обращается с посланием не ко всему миру, а к одному-единственному человеку. «Богдан Валерьевич, пожалуйста! Любите меня».
– Что стоим? – раздался над ухом голос бессменного старосты. Со знакомыми такими нотками презрения и превосходства. – Время не тяните. Бегом, бегом – работы несём в клуб, личные вещи – в спальный корпус, а сами – в столовую. К двенадцати ноль-ноль. Разъясняю столь подробно исключительно для барышни, которая здесь в первый раз. Остальные должны бы знать уже. И шевелиться, а не стоять, как…
– Как что? – ехидно спросил Алёшка.
Бессменный староста не удостоил его ответом. Гордо прошествовал в сторону клуба. Его догнала маленькая белокурая Настенька, взяла за руку.
– Что это было вообще? – с недоумением произнесла «барышня», пытаясь вытащить свою сумку из-под горы в спешке выброшенных из автобуса рюкзаков.
– Сударыня, можно я не стану называть его имя, поскольку… – церемонно начал Алёшка.
– Поскольку слов у него нет, одни эмоции, и те нецензурные, – перебил Клим. – Никита Ливанов это. Юный бюрократ и порядочная сволочь.
– Поняла, – кивнула Алёна. – Рассказывали же про выставку. А порядочная сволочь – это вообще как? Звучит, как «белый желток», оксюморон какой-то.
– Видишь ли, Алёна, – глубокомысленно произнёс Клим, – бывает сволочь непорядочная. Или беспорядочная. Это, к примеру, как…
– А чего сразу я? – дурашливо отмахнулся от указующего перста Алёшка.
– Вот-вот, – усмехнулся Клим. – Он сдуру чего-нибудь натворит, а потом головой о стенку бьётся.
– Когда это я бился?
– Всегда. Молчи. А Ливанов – он… ну, не бывает у него угрызений совести. Если он кому-нибудь гадит, то специально, а не по вдохновению. У него всё наперёд рассчитано. Не люблю таких, знаешь ли.
– А ещё он вечно строит из себя самого главного, – вмешался тихий Сенечка Синицын. – Чего вообще командует? Здесь не училище, здесь он не староста. Правда, Клим?
– Правда, Сеня, – согласился тот. – Только… действительно, пойдёмте вещи отнесём – и в столовую. Время поджимает.
Клим говорил без командирского тона. Не давил, не приказывал. Может быть, именно поэтому подчиняться ему было легко и приятно. Идеальный лидер. Только в формальное «начальство» он не лез ни в школе, ни в училище. Не торопился. Как будто чувствовал, что всё у него ещё впереди.